Глава 20. Элеанор
Всего лишь тень. Вот кто она.
Тень.
Бесформенная, растворяющаяся в чужих шагах, в чужом голосе, в чужом дыхании.
На Элеанор медленно, как поднимающийся прибой, накатила волна боли и обиды. Затем — злость. Колкая, хлесткая, будто плеть по обнажённой коже.
Если бы её руки не проходили сквозь воздух, она, быть может, влепила бы Кассандре пощёчину. Оставила бы на ее неровной коже пару-тройку новых красных полос. Изуродовала бы вторую щеку.
Сделала бы хоть что-то. Чтобы та поняла каково ей.
В данном случае она лишь могла растворится — как туман на рассвете — словно ее и вовсе нет и никогда не было. Ни голоса. Ни смеха. Ни жизни.
И да чего же это абсурдно, что видит ее только Кассандра! Только она — и никто больше.
Когда-то Элеанор была на виду. Всеобщая любимица, восходящая звезда, юная пианистка. Уставая до изнеможения, она упрямо шла, шаг за шагом, сквозь сон, боль, одиночество — напролом, туда, где, как ей казалось, ждала мечта.
Что же... сейчас? Что осталось от той маленькой девочки, мечтавшей загореться однажды, точно звезда на темном ночном небе?
Что осталось от ребенка, так отчаянно верившего в чудо?
Осталась ли хоть пыль от её труда?
Осталась ли хоть тень от её жизни?
Нет.
Всего лишь голос.
Кассандра позволила всему этому медленно утонуть, словно брошенным в глубины океана вещам, которым не нашлось места на плоту. Нет! Это Кассандра самостоятельно затаптывала все, что когда-то значило для неё хоть что-то. Ее жизнь. Ее радость. Ее будущее.
Элеанор до дрожи, до боли в горле хотелось доказать — себе, миру, ему — что она есть. Что она — это она. Что после всех этих лет, прожитых в тени боли она не сломалась!
А в итоге ее назвали лишь тенью.
Почему именно она? — снова и снова спрашивала себя Элеанор. Почему именно Кассандра стала лицом, телом, внешней оболочкой? Почему та, у которой даже нет чувств?! Бесчувственный механизм, холодный и точный, словно запрограммированный на выживание... Но не на жизнь.
Так почему — она?
То ли дело Элеанор! Она ведь еще умела улыбаться. Мечтать. Верить в хорошее. Делать попытки — пусть отчаянные, пусть на грани — но попытки что-то исправить. В ней всё ещё жило то, что когда-то делало их человеком.
Она ведь всё ещё осталась собой.
Просто... глубоко внутри. Наверное...
Увы, как бы отчаянно Элеанор ни убеждала себя в обратном, она понимала: она всё-таки сломалась. Раскололась на две неравные части.
Именно поэтому появилась Кассандра.
Не извне. Не случайно.
Она сама допустила это.
Да. Она сама позволила Кассандре задушить всё живое в ней. Вырвать с корнями. Избавиться... словно от бесполезного хлама.
Она сломалась. Ломалась тогда и ломается сейчас. Ломается по сей день. Тонкими трещинами по внутренним стенкам, невидимыми снаружи, но такими острыми изнутри.
С каждым днем силы уходили, утекая, как вода сквозь пальцы, а страх затягивал крепче, будто петля, что медленно, но верно стягивается.
Она боялась..
Больше всего Элеанор боялась снова оказаться там — в приюте, где с её души без пощады срывали пластыри, один за другим, оставляя только обнажённую боль.
В больнице, где граница между реальностью и безумием размывалась.
В отеле, где тишина становилась плотной, как смог, и одиночество ложилось в лёгкие тяжёлым дымом, от которого невозможно было вдохнуть.
Больше всего Элеанор боялась встречи с Ним...
Тем временем Кассандра, до этого притихшая, вдруг откидывается на спинку дивана. Из ее рта доносится смешок — сначала тихий, почти нервный, который быстро перерастает в нечто большее. Смех вырывается, будто прорвалась плотина, и Кассандра уже не может остановиться. Он хлещет волнами, прерывая дыхание, царапая горло. Всё внутри горит.
Кассандра запрокидывает голову и захлёбывается в приступе смеха — звонкого, безумного, страшного в своей искренности.
Она тоже сломалась.
Они сломались.