«Между пропастью и мной»

— Ты отправил Бернарда за папкой? — холодно спросил я отца, который без зазрения совести, сидя в мягком кресле, лениво щёлкал пультом, перелистывая каналы.
— Он сам предложил помочь. Нужны были документы, а он был рядом.
— А сказать мне было бы не проще? — стиснул я зубы.
— Я не думал, что это проблема, — отец удивленно на меня посмотрел.
— Конечно. Забирать у меня работу через посредника — вообще не проблема.
— Макс, ты всё усложняешь. Я не отнимаю у тебя проект. Просто хочу посмотреть цифры перед встречей. Это стандартная подготовка, — ответил отец спокойно, но в голосе проскользнули нотки раздражения.
— Тогда почему нельзя было просто попросить меня?
— Потому что ты был занят. Я знаю сколько на тебя навалилось работы, и решил не отвлекать.
— Поэтому и доверил документы этому подонку?! — сдерживаться уже было не в моих силах, из-за чего голос сорвался. Вспоминая который раз вчерашние слова Хейвуда, гнев так и норовил вырваться наружу.
— Вижу вы настолько сдружились, что ты уже предоставляешь ему доступ к моим материалам. Что дальше? Передашь ему экспозицию целиком?
— Перестань, — отрезал отец, но голос его прозвучал неуверенно.
— Нет, правда. Может, и кабинет ему мой отдашь?
Он резко повернулся, с недовольством отложив пульт. Взгляд его стал жёстче.
— Макс, это не соревнование. Это бизнес. Я принимаю те решения, которые считаю правильными.
— Ага. Только странно, что они всё чаще совпадают с интересами Бернарда, — развернулся я, и, хлопнув входной дверью, вышел из его квартиры-лофта в Трайбеке.
Открыв дверь своей машины, я молча опустился на пассажирское сиденье. Сэм, бросив на меня нервный взгляд через зеркало заднего вида, завёл автомобиль. В салоне повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь глухим урчанием двигателя. Я повернулся к окну, устремив взгляд на проносящиеся мимо улицы. На стекле, как в отражении, проступили мерзкие очертания его лица.
Вспоминаю ранние моменты — те разговоры, где намерения Бернарда скользили между строк, прятались за вежливыми фразами, взглядами, паузами. Тогда я не придавал этому значения, либо же думал, что мне все это казалось. Оказалось нет.
— Ну нет, — подумал я, проезжая мимо районов, наблюдая за тем как начинается день. — Этому гаденышу ничего с рук не сойдёт. Уж это я себе обещаю.

Кассандра

« — Всё зашло слишком далеко, — сказал Он, тихо постукивая ногтями по столу. — Не думаешь?
Я не ответила. Лишь медленно скользнула взглядом мимо него, туда, где вряд ли можно было найти хоть что-то.
Пространство в котором мы находились растворялось в пустоте — бескрайняя белизна окружала нас, как туман без воздуха, как сцена без декораций. Только этот безупречно белый стол и два одинаково белых стула, в которых мы застыли напротив друг друга. Казалось, само понятие выхода отсюда исчезло.
Тревога начала медленно подниматься. Я ощущала её липкой плёнкой на коже, в горле, в лёгких. Захотелось вскочить, сорваться с места и броситься вперёд, куда угодно, лишь бы прочь. Лишь бы он не догнал.
Вместо этого я лишь каммено сидела, опустив руки на колени, страшась лишний раз моргнуть или сделать излишний вдох.
Собственное сердце боялось сделать удар.
Он же сидя напротив, уперев голову в ладонь, лениво постукивая пальцами другой руки по столешнице, казался расслабленным. Серые глаза цепко впились в меня, рассматривая каждый уголок моего лица. На губах блуждала лёгкая улыбка, означавшая лишь одно.
Бежать.
— Убегать нехорошо, голубоглазка, — проговорил Он, и улыбка внезапно спала, растворившись в холоде его лица. — Разве ты не поняла это с первого раза?
С первого раза.
С первого раза убежать у меня не получилось, за что я чуть не поплатилась жизнью, но со второго...
Со второго мне повезло, так может и сейчас Бог вспомнит обо мне?
Я вновь окинула взглядом пространство, в надежде на глупую помощь.
Хотя бы попытаться.
Стоило мне только едва подняться на ноги, как вдруг что-то холодное и липкое сомкнулось на лодыжках. Чёрные руки, выросшие на пустом месте, хищно вцепились в меня и с дикой силой рванули вниз, так что я рухнула на пол.
— Разве ты это еще не поняла, голубоглазая дрянь?! — его голос раскатился, когда он поднявшись на ноги, вцепился рукой в стол, и с неестественной, пугающей легкостью опрокинул его в сторону. Почему он так легко это сделал? Почему я даже не услышала шума? Куда делись стулья? Куда делся весь этот чёртов мир? — Сколько еще мне за тобой бегать? Сколько еще мне тебя искать?!
Черные руки были везде. Они оплели мои ноги, вцепились в запястья, тянули к полу, душили. Царапали щёки острыми ногтями, оставляя пылающие, жгучие следы — все больше шрамов.
И вот я снова задыхаюсь, задыхаюсь, задых... »
Мысли о сегодняшнем сне внезапно оборвались — автомобиль резко затормозил. Я чуть подалась вперёд и, моргнув, перевела взгляд в окно. Вереница машин тянулась до горизонта, сливаясь с пыльным серым небом. Пробка.
Рядом со мной, пристёгнутая ремнём, сидела Ребекка. Она тихо рисовала, склонившись над листом, не замечая ни времени, ни шума за окном. На её рисунке был дом, возле которого стоял человек — больше похожий просто на чёрные палочки — с ребёнком на руках. Над ними парила радуга. В уголке — пара птичек, спрятались в серых облаках.
Мой взгляд неспешно скользит от рисунка к девочке. Ловлю себя на том, как невольно вглядываюсь в её лицо — в тонкие длинные реснички, в глаза цвета тёплого кофе — точь-в-точь как у её брата — в румянистые щёки.
«Всё зашло слишком далеко» — сказал мне Он, и как бы я не хотелось это признавать, я все же понимала.
Я не должна была позволять себе этого. Не должна была втягиваться, привязываться, делать шаги за пределы той чёткой границы, которую сама же и установила.
Я не должна была позволять этому перерасти во что-то большее. Не должна была поддаваться.
Работа должна была оставаться просто работой. Люди — просто лицами.
Просто не должна.
Может стоит уволиться..? Найти другую работу, пока не поздно и...
Внезапно Бекки откидывается на сиденье, рука с карандашом падает на колено. Глаза у неё тусклые, на лице — усталость, несвойственная детям. Она выглядит измотанной.
— Я устала, — хныкает девочка. — Не хочу на эти тупые шахматы. Не хочу! — она хмурит брови и легонько пинает носком сиденье перед собой.
Понять ее просто. Сколько бы кружков она не посещала, сколько не занималась, она всегда оставалась и остается кое-кем. Ребенком. Ребенком, у которого отнимают детство и...
О Боже...
«Кассандра, даже не вздумай!» — раздается полный боли голос Элеанор, но я лишь отмахиваюсь.
— Не хочешь на шахматы? — спрашиваю я Бекки. — А мы и не поедем.
Девочка поднимает на меня глаза, полные недоумения. Моргает несколько раз, будто пытается понять, не ослышалась ли.
— Рэймонд, мы не едим на шахматы, — сообщаю я водителю, по выражению лица которого неясно, что удивляет его больше: то, что только что сказала я или то, что я впервые обратилась к нему по имени.
— Правда? — спросила Бекки уже с глазами полными восторга.
— Конечно, — мягко улыбнулась я. — По моему кое-кто заслужил отдыха. А еще ведёрко мороженого.
Я наклоняюсь вперёд и лёгким движением щёлкаю Бекки по носу. Она тихо хихикает.
— Рэймонд, поезжаем в Чайна-таун Фэйр.
— Ура! — разносится восторженный десткий вопль по салону. — Кассандра — ты лучшая!
Ох, милая. Знала бы ты, что делаю я это не столько для тебя, сколько для меня.
— Мисс, вы уверены? — с сомнением спросил мужчина, бросив короткий взгляд в зеркало.
«Собирайтесь куда хотите. Не вижу необходимости уведомлять меня о каждом вашем шаге.»
— Конечно, — улыбнулась я увереннее, — вспомнив слова мисс Уэллс — чуть приподнимая подбородок.
Не видит необходимости уведомлять ее о каждом шаге? Прекрасно. Нам и не нужно.
«Кассандра, просто остановись, Бога ради! Остановись, пока не поздно, пока ещё можно что-то исправить!» — Элеанор кричит, почти умоляет, и её паника будто разливается по груди тупой болью.
«Ошибаешься, — бросила я ей. — Уже давно поздно что-то исправлять.»
Улыбка на моём лице расширяется, когда машины наконец расходятся, уступая дорогу, и Рэймонд трогается в указанном мной направлении.
«Прости, — сорвался в голове чей-то глухой голос. — я просто больше не могу...»
Перед внутренним взором всплывают тёплые, кофейные глаза того, кому предназначались эти слова. И только тогда я поняла, что голос, так отчаянно прозвучавший, был моим собственным.

***

Спустя несколько часов, наполненных беззаботным смехом и детским восторгом, мы с Бекки наконец вернулись домой. За это время мы: сыграли пару раундов на ярких автоматах в шумном Чайна-тауне, прошлись по залитым солнцем аллеям Центрального парка и, прячась от летнего зноя, поели мороженое в ближайшем торговом центре.
Машина плавно подъехала к воротам старинного одинокого особняка. Я наклонилась вперёд и аккуратно расстегнула ремень безопасности Бекки. Та, нетерпеливо ёрзая, тут же распахнула дверь и, звонко рассмеявшись, выскочила наружу.
Подняв голову, я поймала неодобрительный взгляд водителя в зеркале заднего вида.
— Не волнуйтесь. Ответственность на мне. — холодно бросив, я выбралась из автомобиля.
Время уже близилось к вечеру. Небо за крышами постепенно окрашивалось в тёплый янтарный оттенок. Тяжёлые ворота медленно раскрылись, впуская нас на территорию, и на пороге сразу показалась домработница, недоумевавшая, чему Ребекка сегодня так рада, ведь обычно, когда мы возвращаемся, она изнеможена до предела.
Сунув руку в карман, а другой осторожно взяв Бекки за теплую ладошку, мы вошли в дом. Мне и проверять было не надо, я уже знала — телефон разрывался от пропущенных звонков и сообщений. Я ухмыльнулась.
Как только мы вошли в гостиную, первое, что бросилось в глаза — мисс Уэллс, стоявшая посреди комнаты. Её лицо пылало от гнева, пальцы нервно сжимались у бёдер, а взгляд метался в поисках виновного.
Заметив нас, она резко двинулась вперёд, туфли на каблуках звонко цокали по полу.
— Ты! — выкрикнула она, указывая на меня дрожащим от ярости пальцем. — Какого черта ты не отвечаешь на звонки?!
— Мамочка, а мы сегодня...
— Заткнись, Ребекка! — грубо перебила ее мисс Уэллс, даже не взглянув на дочь. — Я спрашиваю ее. Что ты делала с моей дочерью?!
Почувствовав, как маленькая ладошка сжалась в моей руке, я крепче обхватила её пальчики.
— Оу, то есть теперь то вы вспомнили, что у вас есть дочь? — произнесла я ровно, приподняв подбородок и не отводя взгляда. — Что ж, с вашей дочерью, как видите, все в порядке. Она жива и невредима. Вы думаете, я способна причинить вред ребёнку?
— Звонила тренер. Сообщила, что на шахматах вас сегодня не было! Отвечай, где ты была с моей дочерью?!
— Мама... — растеряно прошептала Бекки, прячась за мной.
— Хотите знать, где была ваша дочь? — холодно посмотрела я на нее. — Я скажу. Мы были в развлекательном центре. Гуляли в парке. Проводили день так, как проводят дети. Потому что, если бы вы хоть на секунду оторвались от своих бумажек и вспомнили, что у вас есть дочь, то знали бы, что ваша дочь устает до изнеможения от всех этих бесконечных занятий, которыми вы ее нагрузили.
Мисс Уэллс резко шагнула ближе. Лицо исказила злая усмешка.
— Да кто ты, чёрт возьми, такая, чтобы решать как будет проводить свой день МОЯ дочь?! — выкрикнула она, срываясь почти на визг. — Я её мать! Я знаю, что для неё лучше!
Она почти вплотную подошла ко мне, не отводя взгляда, и процедила:
— А ты? Кто ты, а? Подобранная уличная шваль. — она ткнула в меня пальцем, выплёвывая каждое слово. — У тебя хоть образование есть? А кров над головой? Конечно нет! — пропитанный ядом голос стал тише. — Из таких как ты, вырастают ничтожества. Пустышки. Бремя из-за которого гниёт наше общество. Вот ты кто. — она вновь ткнула в меня пальцем. — Ничтожество. Да твоим родителям, должно быть, стыдно за тебя! Что ты можешь им дать? Что ты можешь дать людям? — её глаза сузились от презрения.
Я перевела взгляд на домработницу, всё ещё ошарашенно застывшую в дверях. Она, похоже, не знала, что ей делать — до тех пор, пока я не кивнула в сторону Бекки. Та всхлипывала, дрожа мелкой дрожью, словно маленький зверёк, забытый на холоде. Миссис Честерфилд торопливо подошла, аккуратно прижала девочку к себе и поспешно скрылась с ней на кухне.
Я медленно повернулась к женщине, стоявшей напротив. Сунула руки в карманы и сжала кулаки, чтобы те не выдали моего напряжения. Дышать было трудно, но я всё же заговорила — ровно, холодно:
— Скажите, мисс Уэллс, зачем вы так отчаянно пытаетесь самоутвердиться за чужой счёт? Вам в детстве недодали родительской любви? — она посмотрела на меня распахнутыми глазами, пытаясь что-то сказать, но я ее перебила. — Вас унижали если вы не приносили домой отличную оценку? Гнобили если вы не занимали первое место? Иначе, я не понимаю, для чего вы так упорно загружаете семилетнего ребёнка. О, и уверенна не ее одну. Что насчёт, — я сделала вид что призадумалась, — Максимуса, например? Ему вы тоже не давали продыха, требуя положительных результатов? Наказывали, когда он отказывался делать что-то по вашей прихоти? А он отказывался, я уверенна. — я слегка ухмыльнулась. — Иначе почему он каждый раз, отказывается заходить в собственный дом, отшатываясь словно от кипятка?
Мисс Уэллс застыла: взгляд пораженный, губы чуть приоткрыты.
— Вот что, мисс Уэллс. Вы можете считать меня бесхребетной сукой, лезущей не в свое дело. Можете — если так легче —  считать меня подобранной уличной швалью, из-за которой гниет общество. Можете сколько угодно называть меня ничтожеством, но прекратите. Прекратите самоутверждаться через своих детей.
В её глазах мелькнуло что-то — обида? протест? испуг? — и тут же пропало. Я не дала этому расцвести.
— Они это не вы, и они не обязаны осуществлять, то на что у вас сил не хватило, потому что ОНИ — повторюсь, — я улыбнулась, — это не вы. Отстаньте от них. Дайте им проживать свою жизнь, а не ту что выбрали вы.
Не удостоив её прощальным взглядом, я развернулась и двинулась прочь к выходу.
У двери стояли двое. Макс — знакомый до боли силуэт — и кто-то ещё. Парень, почти его отражение: такой же рост, те же черты лица, будто списанные с одного эскиза. Ровесник. Возможно, брат. Возможно, кто-то совсем другой.
В глазах Смита читалась растерянность, и что-то еще, очень мне непонятное. Свет люстры наверху ломался о хрусталь, дробился в бликах и отражался в его зрачках, отчего казалось — они искрятся.
«За разочарование прости. Мне не хотелось заканчивать все так.»
Бросив на него, теперь уже последний взгляд, я вышла из дома.
Я стояла на самом краю собственной пропасти. Позади всё давно разрушилось, рассыпалось как карточный домик, впереди — зияла тьма. И теперь уже ничего нельзя было исправить. Потому что... поздно.
«Мы с тобой опоздали на несколько лет, —  однажды сказала я Элеанор. — Возможно, тогда, можно было бы что-то вернуть. Но сейчас. Сейчас никак нет.»
Любой мимолетный ветерок мог столкнуть меня вниз, и я уже была готова встретиться с бездной.