Криминал, измены и брак

Шастун стоял на сцене, залитый мягким жёлтым светом, и ловил себя на том, что слова слетают с губ сами по себе. Он будто наблюдал за собой со стороны — как актёр, отстранённый от собственной роли. Публика перед ним раскачивалась в волнах смеха, зал гудел и вибрировал, как настроенный инструмент. Репризы срабатывали — чисто, ритмично, на автомате. Всё шло идеально. Тело двигалось отточенно, руки жестикулировали в нужных местах, голос интонировал как надо.

Но где-то в глубине груди сидело странное напряжение — неуловимое, липкое, как ртуть на кончиках пальцев.

Он перевёл взгляд на первый ряд — почти случайно, просто для контакта с аудиторией. И всё остановилось.

Он замер.

Арсений.

Попов сидел в первом ряду, чуть в стороне, как всегда — будто не хочет быть в центре внимания, но при этом точно знает, где его взгляд упадёт первым. Неаппетитно красивый в своей холодности. Волчье спокойствие. Вальяжность. Чёрная водолазка, серый пиджак, короткая стрижка, как раньше. Он даже не улыбался. Только смотрел. Прямо. Сверляще. Как нож, приставленный к горлу.

Антону понадобилась секунда, чтобы перевести дыхание. Рот продолжал произносить шутку, зрительный зал смеялся, но он ничего не слышал. Всё в голове потонуло в гуле крови.

"Что ты здесь делаешь?" — хотелось спросить. Но голос бы сорвался. Ноги бы подкосились. Он продолжал играть, потому что не мог иначе. Потому что был на сцене. А сцена — это единственное место, где он не мог позволить себе быть настоящим.

А память уже начала рыть яму.

Антон моргнул. Он не мог позволить себе дать чувствам выйти наружу. Не здесь. Не сейчас.

— И вот она говорит: "Антоша, ты опять забыл картошку!" — выстреливает он в зал фразу, и смех поднимается волной.

Но его взгляд всё ещё там. На первом ряду. На Арсе.

Арсений не аплодировал. Не реагировал. Он просто смотрел, будто сквозь. Будто говорил глазами: "Я помню."

Антон ощутил, как внутри поднимается дрожь — не от страха, не от злости. От чего-то иного. От живого воспоминания, которое слишком долго хранилось глубоко внутри, под ключом.

И он понял — этот вечер больше не принадлежит ему. Эта сцена больше не его. Это — поле боя, на которое кто-то незаметно вернулся. Возвращение не врага. Возвращение прошлого.

Он хотел отвернуться. Сделать вид, что не заметил. Что обознался. Что привиделось.

Но сердце било тревогу — то ли от опасности, то ли от чего-то более страшного: надежды.

Потому что если Арс здесь... значит, что-то снова начнётся. А Антон точно знал — если что-то с ним и начиналось, то никогда не заканчивалось просто.

Шоу шло дальше. Он отыграл ещё десять минут, но ни одной репризы не помнил. Всё было механическим. Всё — фоном к одному единственному взгляду, который не отпускал его ни на секунду.

Когда свет погас, а занавес начал медленно опускаться, он на миг выглянул за кулисы. Зал вставал, люди выходили, хлопали. А кресло, на котором сидел Арсений — пустовало.

Он исчез.

Как тогда, но он ошибся, как  тогда.

Он почти бежал. За кулисами было темно, душно, лампы горели только над гримёрными зеркалами, тусклым, будто прокуренным светом. Шастун споткнулся на повороте, ударился плечом о стену, выматерился сквозь зубы. Руки дрожали, будто после дозы адреналина или сильного удара. Он толкнул дверь гримёрки, захлопнул за собой и сразу — замок. Щёлкнул ключ, и он остался один в маленьком, затхлом пространстве.

Он опёрся обеими ладонями о холодный край раковины. Поднял глаза — в зеркало на него смотрел чужой человек. Бледный, вспотевший, с тенью щетины, с глазами, полными паники. Всё лицо было натянуто, как кожа барабана. Он не дышал. Он не чувствовал пальцев. С каждым вдохом сердце билось всё громче, будто отбивало тревогу.

Зачем он пришёл? Почему сейчас? Почему так?

Дверь постучали.

Он не ответил. Даже не повёл бровью.

— Ты плохо отыграл вторую часть, — голос был ровным. Сухим. Почти безжизненным. Никакого раздражения. Ни капли эмоций. Констатация факта. Как диагноз.

Он выпрямился. Медленно. Будто кто-то незримо тянул его за ниточку.

— Уходи, — сказал он. Сухо. Жёстко. Почти машинально.

— Дверь открой, — не просьба. Конкретика. Холодная, твёрдая, режущая.

Он закрыл глаза. Его пальцы всё ещё дрожали, но он заставил их подчиниться. Протянул руку к замку. Щелчок. Тихий. Как выстрел с глушителем.

Дверь открылась.

Попов вошёл.

Тот же, что и раньше. Не постарел — посерел. Взгляд отточен, как лезвие. Движения — точные, как у человека, привыкшего считать время по последнему вздоху жертвы. Он выглядел уставшим, но не сломленным. Всё в нём кричало об опасности. Даже молчание.

Шастун сглотнул. Спина напряглась, как у загнанного зверя.

— Что ты здесь забыл, Арсений? — голос хрипел, будто проржавел.

— Работа, — просто ответил тот.

— Кто?

— Ты.

Они замолчали.

Молчание было не просто тишиной. Оно было как бетонная стена, стоящая между ними. Каждое слово, если и должно было прозвучать, должно было пробить её с мясом.

— Уходи, — тише, почти шёпотом. — Если правда пришёл по меня... сделай это со спины. Без разговоров. Без театра.

Попов подошёл ближе. Не резко — аккуратно, шаг за шагом, будто проверяя, выдержит ли пол под ними. Шастун не отступал. Но и не приближался.

— Я должен был, — сказал он. — Но... я не смог.

Они стояли почти вплотную. Меньше метра. Всего один шаг — и снова можно будет коснуться, схватить, ударить, обнять. Но никто не делал этого шага. Воздух между ними был тяжёлым, насыщенным прошлым. Каждое дыхание отзывалось в висках.

Шастун смотрел в глаза Арсению. Те же глаза. Голубые - как океан. Теперь — более пустые. И в этом было что-то страшное.

— Почему? — спросил он наконец. И сам не понял, чего в его голосе больше — страха или надежды.

Попов чуть пожал плечами. Почти лениво. Как будто не хотел говорить, но вынужден.

— Год назад я думал, что ты нас сдал. Оставил. Подписал всем нам приговор. Я видел, как ты исчез. Видел, как ты выжил, когда другие — нет. А потом... потом всё стало путаться. Мне дали новый заказ. Сказали твоё имя. Но что-то не сходится. Или ты не виноват. Или всё было куда глубже.

— И ты пришёл проверить?

— Я пришёл понять, — коротко ответил Арсений. — Перед тем как решать, кого убить.

Шастун закрыл глаза. На секунду. Только чтобы не видеть. Чтобы подумать. Чтобы вспомнить, где они сейчас. Кто они теперь.

Он медленно выдохнул.

— Тогда сядь, — сказал он. — И слушай. Потому что если я не расскажу тебе всё — ты никогда не дойдёшь до истины. А если дойдёшь — будет поздно.

Арсений не сразу сел. Он смотрел. Долго. Будто искал ложь прямо под кожей. Но, в конце концов, отодвинул стул, сел боком, облокотился на спинку, как делал раньше — привычно, будто это не чужая гримёрка, а старая кухня, где обсуждались убийства между кофе и сигаретами.

Шастун вытер руки о брюки, подошёл к двери, проверил замок. Потом вернулся, сел напротив.

Никаких шуток. Никаких масок.

Впервые за долгое время — просто они. Два человека. Два конца одной истории.