Криминал, измены и брак

Четыре года назад. Подмосковье. Ночь.

Завод был мёртв. Скелет из ржавого железа и бетона. Призрак былой индустрии, заросший забвением. Металлоконструкции скрипели, как кости старика, проржавевшие трубы источали запах гари и плесени. Воздух был тяжёлым, будто его выжгли и забыли проветрить. Всё напоминало о конце: об угасании, об ошибках, об обречённости.

Шастун сидел в старом фургоне, спиной к металлической стенке. Колени поджаты, подбородок дрожит. Сигарета — третья за вечер — почти сгорела до фильтра, но он всё продолжал тянуться к ней губами, словно только дым держал его от срыва. Пальцы тряслись. Пот на висках стыл, превращаясь в липкость.

В ухе щёлкнула гарнитура.

— Объект выходит, — прохрипел голос Арсения.

Ровный. Ледяной. Как всегда. Но даже сквозь этот голос Шаст услышал... нет, не тревогу. Скорее сосредоточенность, слишком выверенную. Будто Попов сам себя держал за горло изнутри, лишь бы не дать сорваться.

— Один? — Шастун сглотнул. Голос подрагивал, но он его удержал.

— Минус. Одиннадцать. Все с оружием.

— Мда... — Шаст выдохнул дым. Горечь ударила в нёбо. — А нам обещали пятерых.

— Нам много чего обещали, — тихо сказал Попов. — Встречаемся у третьего блока. Код — «тропинка мокрая».

Сердце Шаста сбилось с ритма. Этот код они придумали ещё на тренировках — для таких ситуаций, когда всё идёт к чёрту. «Тропинка мокрая» — значит, план провалился, зона заражена, встреча отменяется, и теперь они действуют по инстинкту, в полном отрыве от штаба. Это сигнал, что теперь каждый сам за себя — или за тех, кого хочет спасти. Это не просто фраза. Это крик из бездны.

Ответ был только один — «кроссовки промокли». Подтверждение, что ты жив, что ты понял, и всё ещё в игре. Если не ответишь — считай, мёртв.

— Я тебя понял, — выдохнул Шаст.

Он затушил сигарету, надавив на подошву с такой силой, будто давил себе на грудную клетку. Вылез из фургона. Мир встретил его звоном капель — с труб текло масло или вода, всё сливалось в одну жижу. Ветер шевелил железо, будто предупреждал. В каждом скрипе слышалось: «Поздно».

Он двигался быстро, пригибаясь, скользя вдоль теней. Но внутри — трясло. Не страх — ужас, глухой, животный. Не за свою жизнь. За него. За того, кто сидел в глуши с карабином, кто смотрел в прицелы и молчал, потому что всегда молчал. И кто слишком много раз вытаскивал его, не спрашивая зачем.

Он дошёл до блока. Граффити на стене, копоть, провал окна. Всё будто нарисовано углём на сером — мёртвом.

Движение. Жест. Чужая тень.

— Тропинка мокрая, — прошептал кто-то.

— Кроссовки промокли, — отозвался Шаст. В голосе дрожал металл. Готовность и — страх.

Пауза.

Попов вышел из темноты. Камуфляж. Карабин. Стеклянный взгляд. Но губы чуть дрогнули, когда он увидел Шаста. Только на миг. Миг, который Шаст увидел. И запомнил.

— Нам не справиться вдвоём, — сказал Арс. Голос всё ещё ровный. Но пальцы на рукоятке оружия были напряжены до белизны.

— Нас слили? — Шаст смотрел на него. В глаза. Как будто только в них можно было увидеть правду.

— Думаю, да, — Арс кивнул. — Если не уйдём сейчас — ляжем оба.

Молчание.

Их разделяло два метра. И шесть лет. И десятки миссий. И одна жизнь на двоих.

— Тогда уйдём, — выдохнул Шаст.

— Нет, — отрезал Попов. Ни секунды колебаний.

— Что?

— Ты уйдёшь. Я прикрою.

Шаст вздрогнул. Всё тело будто обдало льдом. Он шагнул вперёд, схватил Попова за куртку.

— Ты долбанулся?! Я тебя не брошу!

Попов не отшатнулся. Только смотрел. Долго. Медленно.

— Ты не понял. Я уже здесь, — тихо сказал он. — Если ты сейчас не уйдёшь — я не смогу разорвать круг. А ты ещё можешь. Там, на воле, ты живой. Ты настоящий. Я — уже нет. Я знал, на что шёл.

Внутри Шаста что-то захлопнулось. Всё — рухнуло. План. Прикосновения. Те ночи, когда он просыпался, чувствуя чужое дыхание у шеи. Они не говорили. Никогда. Но всё было.

— Если ты умрёшь, я... — он не договорил. Просто шагнул. Прижался лбом к его плечу. Пахло металлом, потом и порохом.

— Не геройствуй. Уйдём вместе, — прошептал он.

Объятие было резким. Слишком коротким. Но в этом захвате — дрожали их жизни.

— Прости, — сказал Арс.

Толчок.

Падение.

Шаст ударился спиной о бетон, выдох сбился.

Выстрелы. Крики. Металл. Вой. Всё.

Он приподнялся, пытаясь вдохнуть, но пыль заполнила лёгкие. Последнее, что он увидел — силуэт Арсения, исчезающий за поворотом. Словно мираж. Словно призрак.

Гримёрка. Настоящее. Ночь.

— Ты тогда спас меня. А теперь пришёл убить?

Голос Антона звучал тихо, глухо. Он будто говорил сквозь ватную повязку — во рту пересохло, в ушах звенело. Он знал ответ, знал с того самого момента, как увидел его в зале. Но всё равно спросил. Надо было услышать это вслух.

— Нет, — голос Попова был низким, ровным, будто разрезал воздух тонким лезвием. — Я пришёл закончить то, что не закончил тогда.

Он не делал пауз. Не строил сцену. Просто расстегнул молнию внутреннего кармана куртки и достал пистолет. Ни угрозы, ни театра. Холодный металл лёг на гримёрный стол с глухим стуком — будто кто-то положил чью-то судьбу между ними.

Шастун даже не дёрнулся.

Он смотрел на оружие и чувствовал, как внутри что-то обостряется. Не страх. Не паника. А странная ясность, пустота, похожая на ту, что бывает в последние секунды перед прыжком в ледяную воду. Когда уже всё равно.

— Думаешь, я предал, — сказал он. Голос был хриплым, но не слабым. — Что я слил вас. Что подставил. Что остался жив, потому что продал чужую смерть за свою жизнь?

— Не думаю, — ответил Арсений. Его глаза были чёрными в этом тусклом свете. — Я в этом уверен.

Слова упали, как приговор. Без эмоций. Как сухая справка в деле об убийстве. Дата, место, причина — всё разложено по полкам.

Тишина стала тяжелее воздуха. Она повисла между ними, глуша даже гул старой лампы. Шастун опустился на диван, скрестил руки, ссутулился. Как будто пытался уменьшиться. Или наоборот — собраться в кулак.

— Тогда убей, — сказал он. — Сейчас. Дверь закрыта. Камер нет. Люди думают, что ты мой телохранитель. Тело можно унести через чёрный ход.

Он говорил это спокойно. Даже слишком спокойно. Как будто репетировал. Это в голове сотни раз — в бессонные ночи, в тревожных снах, в тишине между стендапами. Смерть в его версии событий всегда выглядела вот так: тихой, быстрой, без зрителей.

Арсений подошёл ближе. Медленно. Как хищник, которому не нужно спешить. Пистолет лёг в его руку снова. Он поднял его, прицелился. Дуло оказалось на уровне груди Антона.

— Говори, — сказал он.

— Что?

— Прежде чем ты умрёшь — я хочу знать, как ты это сделал.

— Я не делал, — отрезал Шаст. Его голос стал чуть громче. В нём была злость, но она не кипела. Она горела изнутри, тихим огнём.

— Ты лжёшь, — тихо сказал Попов. Его рука с оружием дрожала едва заметно, но Шастун заметил. Он всегда замечал такие детали. — Я потерял трёх человек тогда. Мы шли на операцию, и всё пошло под откос через тридцать секунд. Ты исчез. А через сутки был в Москве. Чистый. Без единой царапины. И теперь ты — стендап-комик.

— Потому что если бы я не исчез, я бы умер, — ответил Антон. Медленно. Без оправданий. Просто факты. — Я не выбирал. Я бежал, как крыса. Да, я оказался в Москве. Да, я молчал. Я пытался жить как никто. Потому что если бы я копнул глубже — то понял бы, кто сдал на самом деле. И тогда вряд ли выжил.

Слова ложились между ними, как камни. Тяжёлые. Сырой бетон на пол, в котором и без того не хватало воздуха.

Попов сжал челюсть. Лицо оставалось каменным, но глаза выдали всё: боль, разочарование, ярость, которую он слишком долго держал внутри.

— Ты всегда был хорош с речами, — сказал он, едва слышно.

— А ты — с прицелом, — тихо ответил Шастун. — Стреляй.

И снова — тишина.

Она тянулась. Секунды растягивались в вечность. Пульс стучал где-то в висках. Казалось, воздух стал вязким.

Потом — глухой щелчок.

Оружие встало на предохранитель.

Попов опустил пистолет и посмотрел в сторону. Голос его был как ледяной иней:

— Повезло тебе. Не сейчас.

Шастун выдохнул. Глубоко. И только тогда понял, что всё это время не дышал.

— Значит, всё-таки не уверен, — сказал он, вглядываясь в лицо Арсения. Ища там хоть тень сомнения. 

— Нет, — почти прошептал Попов. Он подошёл вплотную. Их разделяли сантиметры. Запах металла, пыли, чего-то горького и знакомого витал между ними. — Я просто хочу, чтобы ты сдох не сразу. А когда увидишь, как всё рушится. Как я распутываю клубок, в котором ты — узел. Тогда и стрельну.

Он сделал шаг назад. И пошёл к двери. Резко. Без взгляда назад. Только пальцы, сжавшие оружие, выдали то, что внутри него всё ещё гудело.

Перед тем как исчезнуть за дверью, он коротко оглянулся.

Но не сказал ни слова.

Дверь закрылась. Щёлкнула.

И только тогда Шастун понял: он остался жив. Но дыхание это не облегчало. Наоборот. Будто стал заложником отсроченной пули.

Я новичек в этой сфере. Буду рада поддержке и комментариям, про ваши эмоции. Ну и продолжать ли?