Глава 3. В прицеле
Три дня спустя. Москва. За чертой кольцевой. Промзона.
Переулок был тёмным и узким, как глотка пасти. Стены давили с двух сторон, будто готовы сжаться в любой момент, раздавив прохожего между бетонными ребрами. Над головой капли дождя срывались с металлических балок, падали вниз тяжело и зло, будто камни. Город хрипел в спину — с глухими гудками, криками с соседней стройки, с воем сирен вдалеке. Шастун шагал быстро, почти не глядя по сторонам. Воротник поднят, плечи вжаты. Каждый шаг — проверка на выдержку.
Он знал, что за ним следят. Уже двое суток: неотвеченные звонки, голос в трубке, в котором нет слов. Тени у подъезда. Чёрная машина, что стоит дольше, чем положено. И тишина — слишком выверенная, чтобы быть случайной. Он не параноик. Он просто знал, что такое охота.
Он думал, что хуже не будет. Он ошибся.
Резкий хлопок. Свет в глаза, слепящий. И в следующий миг — удар о стену рядом. Штукатурка рассыпалась в пыль.
Шастун инстинктивно нырнул в сторону, за ближайший мусорный бак. Асфальт холодный под ладонями, мокрый, как внутренности города. Дождь не стихал, бил по затылку, стекал в воротник. Он нащупал пистолет — старый, тугой, из другой жизни. Тяжёлый. Надёжный. Подарок, память. Сувенир.
Он вскинул руку, прицелился наугад, на движение.
Но вместо ответа — ещё один выстрел. Тихий. Глушитель. И голос. Холодный. Ровный.
— Не двигайся.
Шаст застыл. Сердце бухало в груди, как молот. Он медленно выглянул из-за бака. В тени, среди клубящегося дождя и пара — силуэт.
Капюшон. Куртка. Пистолет, направленный в сторону.
И рядом — тело. На бетоне. Чёрная маска, перчатки. Уже не шевелится. Уже не дышит.
— Что ты... — Шастун смотрел в упор, не веря. — Это ты... или...
— Это был не я, — глухо отозвался Арсений. Голос тот же. Глубокий. Глухой. Как подземелье.
Он вышел из тени ближе. Дождь скользил по куртке, будто стекло. Глаза не моргали.
— Но я пришёл именно для этого.
— Убить меня?
— Да.
Молчание между ними повисло тяжёлым ударом. Шум города отступил, остался только пульс в висках и раскаты глухой реальности.
Шаст опёрся о стену. Ощущал, как кровь течёт по боку — медленно, горячо, против холода окружающего воздуха.
— Но, выходит, я тебе теперь должен жизнь, — хрипло усмехнулся он, сквозь боль. — Красиво. Почти романтично.
— Не льсти себе, — голос Арсения был жёстким. Без иронии. — Если кто-то убьёт тебя — это буду я. Ясно?
Он шагнул вперёд, схватил Антона за ворот и потащил за собой. Без лишней грубости, но крепко, как только он умел. Шаст не сопротивлялся — ноги подгибались, мир плыл. Он чувствовал, как ткань куртки намокает не только от дождя, но и от крови. В глазах темнело, дыхание сбивалось.
— Ты сам себе противоречишь, Арс, — прошептал он, почти не слыша собственный голос. — Спас... чтобы убить... Я уж начинаю думать, что ты... скучал?
Арсений остановился. Его лицо было близко. Слишком близко. Даже сквозь пелену дождя Шаст видел, как капли стекают по вискам, как губы сжаты до белизны.
— Я скучаю только по ночам без тебя в башке, — тихо сказал он.
Слова ударили в самое сердце — неожиданно. Без лишнего веса, но с таким точным прицелом, будто и они были оружием.
Шастун не успел ничего ответить.
Его глаза закатились, тело обмякло. Он потерял сознание прямо на плече у Арсения. Вес — полный, тяжёлый. Голова уткнулась в шею. Рука соскользнула вдоль куртки.
Попов стоял, крепко держась за него. Пистолет всё ещё в руке — но теперь опущен. Лицо его ничего не выражало. Или выражало слишком многое, чтобы назвать словами.
Дождь шёл. Город гудел. И ночь вновь забирала своё.
Он тащил его на себе.
Улицы были тёмными, мокрыми, будто кто-то вылил на город целое ведро тоски. Воздух тяжёлый, сырой. Асфальт под ногами отдавал липкой вязкостью. Каждое движение давалось с усилием. Шастун висел, будто мешок с цементом: безвольный, тёплый, тяжёлый. Его рука обвисла через плечо Арса, волосы прилипли ко лбу. Он почти не дышал, и Арс каждый раз, глядя на него, ловил паническое "а вдруг — уже нет?".
Ноги скользили, шаги звучали в пустоте, как удары по гробовой крышке. Шум капель с крыш, чьё-то далёкое радио, неоновый свет вывесок, отбрасывавших жёлтые блики на стены — всё казалось сценой из кошмара, в котором ты спасаешь того, кого хотел бы добить.
Арс матерился. Глухо, тяжело, себе под нос. В каждой фразе — тошнота, злость, усталость. Он проклинал тех, кто устроил эту засаду. Проклинал имя в списке. Проклинал пулю, что вошла в тело Шаста. Проклинал самого себя — за то, что выстрелил, чтобы спасти. За то, что не добил.
Они едва ушли. Всё произошло за минуты — тень, выстрел, кровь, отклик пули. Арс выстрелил в другого — не в того, кто стрелял первым, а в того, кто был нацелился следом. Не задумываясь. Просто понял: если промедлит — Шаста не станет. А так — теперь он волочит его через город, мокрого, полумёртвого, сражаясь с каждым шагом не только за жизнь того, кого ненавидит, но и за своё собственное спокойствие.
Квартира была надёжной. Старый дом, толщина стен — в полметра. Никто не знал про эту квартиру. Ни коллеги, ни враги, ни даже те, кто когда-то знал его адреса и пароли. Никто, кроме одного.
И теперь этот один снова здесь.
Он открыл чёрный ход. Тот — тугой, с хрустом. Лестница — без окон. Пахнет пылью и бетоном. Всё как надо. Он поднимался тяжело, Шаст стонал, в полусне что-то бормотал, сбиваясь на выдох. Голова его моталась, ботинки скользили по ступеням.
Внутри — тишина. Сигнализация — включена. Замки — щёлк. Всё под контролем.
Он дотащил его до дивана. Рывком скинул с плеча. Тот упал, выгнувшись, как тряпичная кукла. Арс выругался. Сел на корточки. Разорвал рубашку. Кровь проступила мгновенно, тёмная, густая, как вино. Запах металла ударил в нос.
Он не дрожал. Просто делал. Взял бинты. Зажал рану. Потом — укол. Рука уверенная, прямая. Мышечный антибиотик — глубокий. Больного даже не дёрнуло. Сознание всё ещё уплывшее.
Он смотрел на лицо. На мёртвенно-бледную кожу. На губы, сбившиеся в чём-то похожем на усмешку. Как будто тот и без сознания продолжал язвить. Как будто шептал: «Ну что, вот и снова мы».
— Дерьмо, — сказал Арс, глядя на него. — Почему ты, чёрт побери, не умер там, где должен был?
Он поднялся. Пошёл на кухню. Включил чайник. Достал чашку. Сахар. Всё — по привычке. Но не налил. Стоял, глядя в одну точку. В голове — тишина. Как после взрыва.
Он замер.
Пистолета нет.
Ни на себе. Ни рядом. Он осмотрел пол. Подушки. Карманы. Кресло. Тот старый кобурный ремень.
Пусто.
Он бросил взгляд на Антона. Тот был неподвижен, лицо серое, веки дрожат. Сознание возвращалось. И, может быть, уже вернулось.
Пистолет исчез.
Он понял: выбора нет...
Камень. Сырость. Пыль. Подвал. Старая лампочка под потолком — дрожащая, тусклая. Стены — с пятнами. Пол — ледяной. Воздух — глухой, как в склепе. Мешок на голове. Руки связаны — не наручники, просто верёвка. Достаточно крепко, чтобы не сбежать, но без следов на коже. Арс не был маньяком. Он просто не мог иначе.
Дверь тяжёлая. Металлическая. Щеколда снаружи.
Еды — минимум. Воды — поллитра.
Он поставил тарелку на пол. Не глядя. Говорил сквозь зубы:
— На, подавись.
Тот не отвечал.
— Ты выжил — радуйся.
Молчание. Только дыхание. Потом — с хрипом, на грани:
— Где я?..
Арс стоял, глядя в стену. Голос у него был почти беззвучный, как у человека, который разговаривает с собой:
— В аду. Который ты мне сам и построил.
Он ушёл. Щеколда клацнула. Шаги затихли наверху.
Но он возвращался.
Каждый вечер. В одно и то же время. Без слов. С той же рутиной: вода, хлеб, яблоко. Иногда — суп. Иногда — шприц обезболивающего. Иногда — просто молчаеие.
Он смотрел на него. Сквозь щель. Сквозь прорезь. Как на что-то, что можно наблюдать, но нельзя понять. Как на врага, которого не убил — и теперь должен смотреть, как он живёт.
И что-то менялось.
В взгляде было всё меньше злости. Всё больше пустоты. Не прощения — нет. Но вымотанности.
Однажды Антон заговорил.
Сквозь тьму. Сквозь верёвки, мешок. Сказал — то ли в шутку, то ли всерьёз:
— А чай будет?
Или, может быть:
— Прости.
И Арс ударил кулаком по стене. Сильно. До крови. До звона в костях. Чтобы заглушить голос. Чтобы забыть, что тот умеет говорить.
А потом остался.
Сел под дверью. На пол. Спиной к железу. Ноги вытянул.
Молчал.
Так они и сидели.
По разные стороны.
Ночь. Два дыхания. Два сердца. И одна тишина — старая, как боль.