Глава 4: Доказательства
Голос на другом конце звучал напряжённо, срываясь на шёпот, будто говорил из-за толстой стены. Арсений, не задерживаясь ни на секунду, резко ответил:
— Нет, просто врал всю жизнь, — бросил он в трубку, одновременно натягивая куртку на ходу, почти не замечая, как ткань зацепилась за дверную ручку.
Он двигался быстро. Привычно. Решительно. Движения отточенные, как у солдата, привыкшего принимать решения на бегу. Его голос не дрожал, в нем не было эмоций, только пустота и усталость.
— Я его убил. Убрал чисто. Но тело сожгли, как ты и просил.
Слова звучали в пустоте, в пространство, куда ни одна истина не могла дойти.
— Оружие оставил на месте, не успел забрать — менты были близко.
Пауза. Секунда. Другая.
На другом конце провода — глухое, частое дыхание. Словно человек на том конце выдыхал дым, заглатывая собственное напряжение.
— Где фото?
Арсений сжал зубы. Щелкнули мышцы на скуле.
— Лицо было в мясо. Зачем тебе фото головы, если она неузнаваема?
Наступила долгая тишина. Она тянулась, будто в ней был смысл. За ней пришло не просто раздражение — пришло осознание.
— Мы не работаем без доказательств, Попов. У тебя сутки.
И всё. Связь оборвалась. Голос исчез, как будто его никогда и не было. Арсений остался стоять в полном безмолвии.
Он медленно опустил руку с телефоном. Дом был мёртв — настолько тихий, что слышно было, как тихо гудит лампа над плитой. Казалось, что лампа жалуется, что всё внутри — ломается.
Он развернулся. Медленно, с почти обречённым движением подошёл к углу, где стоял маленький металлический сейф, встроенный в стену. Открыл. Взгляд скользнул по полке. Ничего. Пусто.
Пистолета не было.
Арсений застыл, затем выдохнул медленно. Губы сжались в тонкую линию. Он закрыл сейф и направился к подвалу.
Каждый шаг вниз звучал как удар. Ступени скрипели. Лестница старая. Холодная. Дерево — пропитанное сыростью и временем. Арс спускался вниз, будто шёл в собственный страх.
Подвал был бетонным. Сырая штукатурка. Металлическая дверь. Тяжёлая. Надёжная. Щеколда. Внутри — он.
Шастун.
Он сидел у стены, спина прямая, несмотря на слабость. На нём — чужая толстовка, с длинными рукавами, свисающими до пальцев. Волосы растрепаны. Щёки ввалились, но глаза оставались живыми. Темнее, чем раньше. В них было что-то — как у того, кто слишком долго смотрел в ночь.
Когда Арс вошёл, Шастун медленно повернул голову. И даже усмехнулся.
— Принёс мне что-то интересное сегодня? — голос хриплый, но уверенный. — Или только воду и свой тяжёлый взгляд?
Арсений остановился посреди комнаты. Смотрел на него молча, как будто снова пытался увидеть то, что когда-то было человеком, которого он знал.
— Где пистолет? — спросил он, прямо, без предисловий.
Шаст сделал вид, что задумался. Лёгкая, почти шутливая насмешка в голосе:
— Какой из? У тебя их, кажется, несколько. Или ты о том, что я мог бы всадить тебе в спину, но не стал?
Арс не ответил. Только сжал челюсть. Глаза не отрывались от Антона.
Шаст поднял подбородок.
Арс шагнул ближе.
Молчание.
— Вот что я понял, Арс, — продолжал Антон. — Ты сам не знаешь, зачем я тебе нужен. То ли мстить, то ли спасать. То ли убивать, то ли... держать здесь, чтобы не чувствовать себя одиноким.
Он встал. Осторожно, на подгибающихся ногах. Но стоял — крепко.
— Я поговорить хотел. Но, кажется, всё, что у тебя осталось — это кулаки.
— Заткнись, — выдохнул Арс. Голос дрогнул.
Шастун не отступал.
— А ты слышишь себя? — шаг ближе. — Я не боюсь тебя, Арс. Уже нет. И даже если ты ударишь — это будет не потому, что я виноват. А потому что ты сломался.
Щелчок внутри.
Вспышка.
Арс ударил. Мощно. Без слов.
Первые два дня Арсений терял рассудок. Он не спал — не по выбору, а потому что тело отказывалось подчиняться. Он не ел — еда не шла в горло, словно организм перестал верить в потребности.
Он срывал пол в подъезде. Не щадил руки — ногти обломались, кожа на костяшках лопалась, но он продолжал. Сначала думал, что пистолет мог выпасть — между досок, где ступал в ту ночь. В панике, с телом на плече. Тогда он не думал, просто действовал. Может, где-то выронил.
Дальше — диван. Тот самый, куда скинул Шаста в первый день. Он вынес его из квартиры, в одиночку, на лестничную площадку, перевернул, разрезал обивку ножом. И в подлокотниках смотрел, и в швах. Ничего. Только пыль, старая мелочь и гвозди.
Затем — чердак. Заброшенный, с паутиной, где хранился старый скарб: велосипедное колесо, коробки с книгами, забытые рамки от картин. Арс перебирал всё. Проверял каждую коробку. Смотрел в вентиляционные шахты, залезал под обшивку. Напрасно.
Даже капот старого автомобиля, что стоял во дворе с тех пор, как дом отключили от охраны и службы перестали убирать снег. Машина ржавая, стекло в трещинах, запах бензина уже давно выветрился. Но Арс открывал, заглядывал в двигатель, в бардачок. Доставал заплесневелые тряпки и пустую флягу. Надежда таяла с каждым часом.
Пистолета не было. Он исчез.
Арс не верил, что мог оставить его. Слишком важный предмет. Оружие — не вещь, которую теряешь, как ключи. Это — продолжение руки. Инстинкт. Привычка. Значит, он не терял. Значит, кто-то взял.
Значит — Шаст.
Но сколько раз он ни спускался в подвал, сколько раз не обыскивал, шарил под матом, трогал стены, заглядывал в дренажную решётку — всё было чисто. Ни намёка. Ни блеска металла. Ничего.
А Шаст только усмехался. Не язвительно — скорее лениво, как будто наблюдал, как кто-то вокруг строит театр из драмы, давно им сыгранной. Иногда он насвистывал что-то под нос. Мелодии без слов. Иногда знакомые — что-то из старого кино. Иногда выдуманные.
Сидел он спокойно. У стены. Лёжа — почти никогда. Как будто не пленник. Как будто снимал жильё по обмену, а не был спрятан в подвале на цепи страха и неизвестности.
На четвёртый день Арс проснулся от собственного крика.
Сон был как затопленная улица: мутный, вязкий, тянущийся сквозь плотный дым. Он снова был в переулке. В том самом. Холодный асфальт под ногами. Лужи чёрные, как нефть. Тело Шаста у стены. Лицо бледное. Глаза открыты — стеклянные. Рот — в крови.
А в руке Арса — пистолет.
Но не его. Не служебный. Чужой. Ручка тёплая. Отдача — будто была только что. На стволе — кровь. Но не Антона. И не его собственной. А... чья? Это не имело ответа. В том сне всё было недосказанным, как послание, написанное пальцем на зеркале.
Он сел на кровати, задыхаясь. Комната была тёмной. Воздух — тяжёлым. Лицо мокрое. Пальцы дрожали. Пот стекал по позвоночнику.
«Ты теряешь хватку, Арс. Он вытаскивает из тебя то, что ты прятал годами.»
Фраза без источника. Мысль, появившаяся будто снаружи. Или изнутри, но не его голосом. Что-то, что звучало правдой.
Подвал. Утро.
Свет скользил по ступеням, расплывался по бетонному полу. Арс стоял на верхней ступени, слушая, как скрипит дерево под ногами. Ни звука изнутри. Только гул собственных мыслей.
— Как спалось? — голос Шаста из-за двери. Устойчивый. Ровный. Почти заботливый.
— Ты выглядишь хуже. Всё в порядке?
Арс не ответил. Он просто сел. Медленно. На ту же ступень, где сидел уже много раз. Спиной к стене, лицом — к железной двери. Словно перед тюремной камерой. В руках — бутылка воды и батон. Простой, серый, вчерашний.
— Ты ищешь оружие, — сказал Антон. Без нажима. Без веселья. Просто констатация.
Молчание. Только дыхание Арса, немного хриплое.
— Я мог бы тебе помочь, — продолжал Шаст. Снова — пауза.— Но не помогу. Пока ты не признаешь, что уже проиграл.
Тишина сгустилась. Арс моргнул. Жёстко. Веко дрогнуло, как будто глаз отказывался воспринимать сказанное.
— Ты не можешь меня убить. Ни морально, ни физически, — говорил Антон ровно. — Ни один выстрел тебе уже не поможет. Потому что ты сам спас меня от себя.
Эти слова обрушились как снег на крышу — без предупреждения, тяжело, резко.
— Я должен был убить тебя, — выдавил Арс.
Голос низкий. Сдавленный. Почти не его.
— Я должен был...
— А теперь ты должен... что? — голос из-за двери звучал мягко. — Кормить? Следить? Слушать мои голосовые в голове, когда спишь?
Арс вскочил. Резко. Почти неосознанно. Бутылка в руке — и он швыряет её в стену с такой силой, что пластиковая тара распадается, вода разливается, капли летят во все стороны. Шум. Удар. Треск. И тишина.
Осколки пластика падают на пол.
Он разворачивается. Быстрым шагом поднимается. Каждая ступень отзывается в груди. Сердце колотится. Дыхание рваное.
Он захлопывает дверь подвала. Громко. С такой силой, что с потолка осыпается пыль. Она кружится в воздухе, как напоминание: ничто не остаётся на месте.
Он не спустится туда ещё два дня.
Но в эти два дня он будет искать. Бессмысленно. Маниакально. В местах, где пистолета быть не может. Под ковриком в ванной. За батареей. В старых книгах. В сушилке. В вентиляции.
Он начнёт думать, что пистолета нет вообще. Что его не было. Что это — плод его страха, его истерии. Что он сам потерял его. Или никогда не держал.
Он начнёт подозревать Шаста. Потом себя. Потом реальность.
А ночью, в темноте квартиры, он будет лежать в постели. Открытые глаза. Потолок — как холодное небо. И тишина.
И вдруг — голос из подвала.
Спокойный. Чёткий. Без страха.
Голос, который не угрожает. Не издевается. Просто есть.
Этот голос станет якорем. Единственным, что держит Арса в реальности.
Не его оружие. Не прошлое. Не план.
А голос человека, которого он должен был убить.
А теперь — просто слышит.