Криминал, измены и брак

Квартира. Ночь.

Они вернулись поздно. За окнами уже давно стемнело, улицы были залиты оранжевыми фонарями, город казался уставшим, выдохшимся. Съёмочный день выжал из них всё — длинные дубли, пересъёмы, команды режиссёра, десятки глаз и сотни ватт света, бьющих в лицо. Воздух был тяжёлым, как после грозы, и эта усталость казалась чем-то другим — глубже, чем просто физическая.

Антон шёл медленно, будто на автомате. Плечи опущены, взгляд — расфокусированный, он молчал с того самого момента, как они вышли из павильона. Внутри всё гудело, как после сильного удара. Он чувствовал, как будто с него сняли кожу — каждое прикосновение воздуха обнажало что-то, что давно было спрятано.

Эд, наоборот, держался бодро. Старался говорить, шутить — будто вытягивая их из тяжести этого вечера. Он сбросил пиджак, небрежно повесив его на спинку стула, и продолжал рассказывать что-то о новом продюсере:
— ...ты бы видел, как он хлопал по столу, когда узнал, что бюджет утвердили, — усмехнулся Эд, — я думал, он сейчас сам в кадр полезет...

Он обернулся, когда не услышал ответа.

— Эд... — тихо сказал Шастун.

Голос был почти неразличимым, как будто вырванным из горла, где застревали слёзы, которые он не хотел показывать. Эд замер. Повернулся полностью. Не делал резких движений. Только смотрел.

— Хочешь поговорить? Или хочешь, чтобы я просто молчал рядом?

Антон не ответил словами. Он подошёл. Медленно, будто через воду. И просто обнял его. Прижался лицом к груди Эда, вцепился в него как в якорь, как в точку на карте, где всё ещё можно остаться в живых.

— Просто... будь, — прошептал он.

Эд вздохнул. Он почувствовал, как дрогнули собственные руки. Но всё равно обнял. Сильно. Как мог. Как будто этим движением он мог защитить от прошлого, от боли, от одиночества. Его пальцы скользнули по лопаткам Антона, не сжимая, не требуя — просто удерживая.

Надёжно. Тепло. Как будто ничто в мире не могло пройти сквозь этот жест.

Антон поднял голову. Их взгляды встретились. Он смотрел прямо — без маски, без игры, без стен. Только голая правда — растерянная, уставшая, живая.

— Я не знаю, умею ли я тебя любить, — сказал он. Голос дрожал. — Но ты мне нужен. Прямо сейчас. Нужен.

Эд ничего не спросил. Ни «почему», ни «что случилось», ни «о чём ты думаешь». Не потребовал обещаний, не упрекнул. Просто был. Здесь. С ним.

Он наклонился и поцеловал Антона. По-настоящему. Глубоко, жадно, но при этом нежно, с уважением к тому, что сейчас происходило. В этом поцелуе не было требования. Только принятие.

И Антон ответил.

Не так, как делал это раньше — с отстранённой привычкой, с натянутой игрой. Сейчас он целовал, как будто из груди рвалось то, что так долго пряталось. Неуверенно, хрипло, но искренне. Настояще.

---

Они были в спальне почти сразу. Всё происходило быстро, но не суетливо. Одежда падала, оставляя за собой след на полу — рубашка, футболка, ремень. Всё теряло значение, всё становилось лишним. Лишь кожа к коже, дыхание к дыханию.

Касания были осторожными. Искренними. Не рваными, не жадными до боли. В них не было грязной спешки, в них была близость. Человеческая. Теплая.

Антон дрожал. Всё тело — как оголённый нерв. Но не от страха. Не от стыда. А от того, что он впервые за долгое время не врал — ни себе, ни другому. Ни в словах, ни в прикосновениях.

Эд чувствовал каждую его дрожь. Он не торопился. Он знал, где нужно замереть, а где — поддаться движению. Он касался Шаста, как будто лечил — губами, ладонями, дыханием. Как будто его присутствие могло вернуть что-то утерянное.

— Посмотри на меня, — прошептал он, когда их тела слились. — Я здесь. Не он. Я.

Антон открыл глаза. Впился в него взглядом. В этом взгляде было всё — страх, жажда, память, и желание не потерять то, что есть сейчас.

— Ты живой, — сказал он хрипло. — И ты — не он. И в этих словах не было сравнения. Не было обиды. Не было попытки заменить. Это было признанием. Что с Арсом он горел — разрушительно, мучительно, красиво. А с Эдом — он живёт. И дышит.

Но всё равно — когда тело не могло больше лгать, когда чувства перехлёстывали всё, и на границе крика, когда разум уже не контролировал голос, Шаст не сдержался.

Он прошептал:
— ...Арс...

Тихо. Едва слышно. Почти на выдохе. Но Эд услышал.

Он замер.

Момент — как остриё ножа. Но он не отпрянул. Не осудил.

Он только сильнее прижал его к себе. Обнял крепче. И ничего не сказал.

Позже.

Антон лежал спиной к нему. Потолок — мутный, дыхание ещё сбивчивое, кожа мокрая. Он не мог пошевелиться, не мог подумать. Он был весь оголённый — без защиты, без лжи, без стен. Он чувствовал себя разобранным. Почти разломанным.

Он выдавил, не поворачиваясь:
— Я дерьмо.

Эд не ответил сразу. Но когда сказал — голос его был спокойным, твёрдым:
— Нет. Ты — человек. Который ранен.

Антон зажмурился.

— Я хочу забыть его, — почти всхлипнул он.

Эд потянулся к нему, не заставляя повернуться. Просто положил ладонь на его спину. Тепло. Медленно.
— Тогда оставайся здесь. Со мной. Каждый день. Пока однажды это не получится.

Шаст не ответил. Но в этот раз — он не убежал. Он остался.
И впервые за много месяцев — по-настоящему заплакал. Без стыда. Без страха. По-настоящему.

И не ушёл.

 Утро без тревог и ночь с откровениями

Поздний завтрак

Свет мягко проникал через тонкие шторы: наступало позднее утро, но квартира ещё хранила в себе полумрак ночи. На кухне тихо жужжала вытяжка, а за окном лениво ворковали голуби. Антон стоял у плиты: волосы ещё спутаны после сна, футболка Эда спускалась с плеч, скрывая талию. Он осторожно поднимал лопаткой края омлета, переворачивал его, регулируя огонь, будто проводил тончайшую операцию.

Пока омлет набирал золотистый цвет, в углу кухни послышалось тихое ворчание: Эд выкручивал настройки кофемашины, проклиная себя шёпотом за то, что забыл заменить кофейные зёрна на прошлой неделе. Дрожащие пузырьки пара выходили из сопла, и едва уловимый запах обжаренного арабики наполнял пространство.

— Ты выглядишь как муж, — вдруг сказал он, прищурившись и оборачиваясь к Антону.

Антон на секунду застыл. Лопата с омлетом слегка дрогнула.

— В смысле? — выдавил он, стараясь сохранить невозмутимость.

— Такой недосып, волосы будто только что вырвались из бала, и вот это выражение лица... — Эд подошёл ближе, обнял Антона за плечи сзади. — ...где, чёрт возьми, кофе, и когда ты уже уйдёшь на работу?

Теплый контраст тела Эда на холодном утреннем воздухе заставил Антона улыбнуться: уголки губ сами по себе приподнялись.

— Странный у тебя образ семейной жизни, — хмыкнул он, переворачивая омлет ещё раз.

— Странная жизнь — нормальный образ, — парировал Эд, улыбаясь в шею Антона.

Они оба засмеялись. Настоящий, резонирующий смех, от которого в животе заиграли пузырьки. В этот момент омлет подрумянился до нужного оттенка, и Антон аккуратно сдвинул его лопаткой на тарелку. Эд рядом поставил две чашки: одна — с крепким эспрессо, другая — с молочной пеной латте.

— Ко всему готов, — сказал Эд и вручил Антону чашку.

Антон приложился к горячему фаянсу, вдохнул аромат и впервые за долгие месяцы почувствовал: сейчас ему действительно не нужно никуда бежать.

---

Ночь. Балкон.

Город спал, но не совсем. Из-за тёмных окон доносился гул машин, редкие звонки телефонов, тихая музыка из соседних окон. На балконе горел одинокий уличный фонарь, отбрасывая длинные тени на кафельный пол. В руке у Антона была сигарета — редкая привычка, которую он подхватывал только в моменты, когда мысли не давали заснуть.

Он стоял, опершись локтем о перила, и тянул дым в лёгкие, чувствуя, как он рассекает плотную тишину ночи. В комнате позади него тихо похрапывал Эд.

— Ты опять в голове? — вышел из тени Эд босиком, прислонился к рамам двери.

— Немного, — вздохнул Шастун, выдыхая облако дыма в чёрную пустоту.

— Делись, — тихо пригласил Эд, осторожно, не нарушая хрупкую атмосферу.

Антон молчал. Дым казался уделом одиночек, и он ощущал себя здесь совсем один, даже несмотря на то, что рядом был Эд. Он поднёс сигарету к губам ещё раз и, заставив себя вдохнуть, начал:

— Я всегда думал, что любовь — это или боль, или смерть. Что без адреналина, без разрыва сердца... значит, всё это — фальшь. Пульс не тысяча — не любовь.

Пауза. Эд молча слушал, стоя в мягком свете фонаря.

— А теперь? — тихо уточнил он, словно боясь отыскать в глазах Антона ответ, который изменит их обоих.

— А теперь я понимаю... что если ты рядом, и я не хочу сбежать... — Шастун отряхнул плечо, пытаясь избавиться от прошлого, —  то это уже что-то. Не взрыв, не пожар, а... как уютный вечер у камина после дождя.

Эд глубоко посмотрел на него. В том взгляде не было сомнений.

— Это не «что-то», Тош. Это и есть оно самое, — тихо сказал он, делая шаг вперёд. Ладонь Эда коснулась щеки Антона, поглаживая, словно целебной мазью.

Антон почувствовал, как пальцы дрожат. Он убрал сигарету и поднёс лицо к ладони Эда. Лоб прижался к костяшкам пальцев.

В тот момент он впервые не вспомнил об Арсе. Ни на секунду.

--

Сцена в гостях

Вечером они отправились в гости к друзьям Эда: небольшая уютная квартира на высоком этаже, окна выходили на огни ночного города. В воздухе пахло вином и лёгкими закусками: сыр, оливки, свежий хлеб.  Собралась маленькая компания: несколько журналистов, пара актёров, художник-друг Эда — все улыбчивые, разговорчивые.

Антон поначалу держался в тени: нога за ногу, бокал в руке, взгляд скользил по гостям, не задерживаясь. Он боялся быть слишком заметным, боялся показаться «звездой», но когда кто-то из гостей поднимал тост, он держал бокал ровно.

Со второй порции вина он услышал свой смех — тихий, но честный. Слова сами вырывались из уст, рассказывая несмешные истории съёмок, а вокруг тоннами раздавались улыбки и одобрительные взгляды. Всё выглядело легко: он говорил, жестил, а рука Эда спокойно лежала на его спине, подталкивая вперёд, когда нужно.

Когда мужчины ушли за десертом, в темном уголке кухни послышался тихий шепот:

— Ты и правда с ним? — девушка, знакомая Эда, с любопытством смотрела на Антона.

Он поднял на неё глаза, но без тени усталости или скрытности.

— Думаю, да, — ответил спокойно.

— Ты стал спокойнее, — продолжила она, недоумевая. — Раньше ты был как мина: в любой момент мог взорваться. А теперь — как чайник.

— То есть, я шумлю, но не взрываюсь? — переспросил Антон, прищурившись.

— Именно, — улыбнулась она и кивнула. — Очень мило.

Антон едва заметно усмехнулся. Он не ожидал, что это кто-то увидит со стороны.

— Спасибо, — тихо сказал он, и взгляд его на миг задержался на Эде, который выглядел так же спокойно, как всегда.

В ту минуту он понял: не нужно притворяться. Не нужно держаться в тени. Он мог быть таким, каким был сейчас — слегка невыспавшимся, но счастливым и спокойным.

В эти моменты он впервые за долгое время почувствовал: прошлое — это лишь воспоминание, а настоящее создаётся здесь и сейчас. И, быть может, именно так и выглядит жизнь без страхов — тихо, без огня, но с теплом, которое не обжигает, а согревает изнутри.