Криминал, измены и брак

Прошёл почти год.

Антон стоял в центре сцены, освещённый ярким светом софитов. Его руки уверенно держали микрофон, а голос звучал ровно и сильно, не дрогнув ни разу. За этот год многое изменилось, но сейчас он чувствовал себя именно здесь — на сцене, среди зрителей и музыки — как дома. Воздух в зале был пропитан ожиданием и восхищением, публика с энтузиазмом принимала его, аплодисменты заполняли пространство, отзываясь теплом в груди. Партнёры по выступлению играли слаженно, подыгрывали мелодии, словно чувствовали каждое движение, каждую интонацию Антона.

Его жизнь, которая ещё недавно казалась разбитой на осколки, перестала трещать по швам. Он больше не боялся, не прятался, не цеплялся за прошлое, чтобы не упасть. Он вернулся туда, где был когда-то счастлив — в свет, в музыку, к людям, которые принимали его таким, какой он есть.

И теперь рядом был Эд.

Эдуард Выграновский. Человек с прямым взглядом и лёгкой улыбкой, которая согревала даже в самые холодные утра. Телеведущий с острым умом и чувством стиля, которого Антон встретил совершенно случайно, но который, кажется, был с ним всю жизнь. Эд смеялся легко, шутил, когда это было нужно, и готовил кофе по утрам — именно тот, что Шастун любил больше всего, с густым ароматом и чуть горчинкой, которую нельзя было подделать.

Впервые за долгие месяцы Антон не чувствовал необходимости прятаться. Он не боялся открыться, не опасался увидеть в чьих-то глазах осуждение или непонимание. Эд был для него как глоток свежего воздуха после пожара — неожиданно, но жизненно необходимо.

— Слушай, ты опять улетел в себя, — улыбнулся Эд, мягко держа Антона за руку в уютной кофейне, где играла тихая музыка, а за окнами мягко мерцали огни улицы. Вокруг было мало людей, разговоры звучали приглушённо, и казалось, что это место создано только для них двоих.

Антон моргнул, вернувшись из своих мыслей. — Прости, — произнёс он тихо, — просто день был тяжёлый.

— Или просто — ты вспоминаешь о нём? — спросил Эд, не отводя взгляда.

Антон замер. Этот вопрос прозвучал не как укоризна, а как констатация факта. В голосе Эда не было давления, лишь понимание. Как будто он уже знал, что в глубине души Антона живёт кто-то, о ком нельзя говорить вслух, но кто всё равно не даёт покоя.

— Я... почти не думаю, — ответил Антон, хотя слова были ложью. Его пальцы сжали чашку крепче.

— Но думаешь, — мягко улыбнулся Эд.

Антон опустил взгляд в тёмный кофе, расплывающийся в чашке пятнами. — Мы были врагами. Это было... нечестно. Грязно, — сказал он, голос звучал хрипло, будто он выдавливал каждое слово из глубины души.

— Но ты не мог от него уйти, — продолжал Эд.

— Он ушёл от меня, — резко ответил Антон, и эта резкость звучала, как будто он пытался оттолкнуть воспоминания.

Эд кивнул, словно принимая эту правду. — Тогда просто... скажи. Если он вернётся — ты уйдёшь?

Антон внимательно посмотрел на него, словно пытаясь найти правильные слова. Но ответа не было. Вместо него — тишина, которая говорила больше, чем слова.

Ночь.

В тёмной комнате, освещённой лишь редкими бликами уличного света, Антон лежал на спине, слушая ровное дыхание Эда рядом. Тот уже крепко спал, а Антон не мог закрыть глаза. Его мысли уносили его далеко — в прошлое, в 306-ю палату больницы, где всё перевернулось.

В памяти всплывала пустая койка, разбитый стакан на полу и записка, которую он не смог выбросить.

> "Ты умеешь ломать. Даже тех, кто никогда не жил нормально."



Эти слова, как нож, резали его душу. Он пытался забыть, заглушить память, но иногда казалось, что даже в шуме улицы слышен чужой шаг. Что в отражении витрины мелькает знакомый силуэт, и что он всё ещё рядом — просто наблюдает, просто ждёт.

Антон повернулся на бок, стараясь прогнать тревожные мысли. Но в глубине души знал: с прошлым нельзя просто так распрощаться. И что, несмотря на всё, он ещё не готов к окончательному прощанию.

Квартира Эда. Поздний вечер.

В комнате было тихо. Легкий сумрак, только приглушённый свет уличных фонарей пробивался сквозь окна, отбрасывая длинные тени на стены. Антон сидел на широком подоконнике, скрестив ноги, и смотрел на мерцающий город внизу. Огни домов и машин превращались в живую мозаику, которая казалась одновременно далёкой и родной. В одной руке он держал бокал с красным вином — глубокий рубиновый цвет переливался в отблесках света, а в другой — наушники, которые он сжимал слегка, будто это была не просто вещь, а что-то, что могло помочь ему замкнуться от внешнего мира.

В наушниках — тишина. Он не включал музыку, он не хотел слышать ничего, кроме своего собственного сознания, которое в эти моменты становилось чересчур шумным.

— Ты у меня опять в тумане, — услышал он мягкий голос за спиной. Эд подошёл тихо, словно боясь потревожить этот момент. — Ты как облако: вроде здесь, а вроде и нет.

Антон слегка улыбнулся, почти не поворачиваясь.
— Метафора из второй категории «поэтичности», — хмыкнул он, играя с бокалом, крутя вино и наблюдая, как оно струится по стенкам.

Эд усмехнулся, опустил голову и обнял Антона за плечи. Его пальцы крепко, но нежно сжали кожу, будто давая понять, что он рядом и не уйдёт.
— Ну извини, — сказал он, — я не киллер с поэтичной душой.

Эти слова слегка вздрогнули в Антоне. Эд почувствовал это движение, словно лёгкий холодок, прошедший по спине. Он отпустил объятия, но не отошёл.

— Прости, — тихо сказал Антон, почти шёпотом. — Опять это имя в твоей голове?

Шаст молчал. Его мысли и чувства оставались скрытыми за холодной маской, которую он привык носить долгие годы. Он не хотел лгать, но и сказать правду — невозможно. Потому что правда была слишком тяжёлой.

Эд не стал давить, не стал настаивать. Он просто сел рядом, положил руку на колено Антона и посмотрел ему в глаза.

— Слушай, — начал он спокойно, — я не собираюсь сражаться с призраком. Я просто... хочу, чтобы ты попробовал. По-настоящему.

— А если я не умею? — прошептал Антон, будто боясь услышать ответ.

— Тогда мы оба научимся, — уверенно ответил Эд. Его голос был тихим, но в нём звучала сила и поддержка.

Он осторожно взял руку Антона в свою — спокойно, надёжно. И в этот момент Антон впервые за долгое время не отдернул её. Он позволил себя удержать, почувствовать тепло и заботу, которых так не хватало.

Следующее утро. Съёмки.

Раннее утро светило сквозь занавески, освещая большую студию, где уже начиналась работа. Антон шагал по съёмочной площадке — снова в своей стихии, на работе, где знали его не как потерянного человека, а как артиста. Камеры и свет, режиссёры и ассистенты, всё движется быстро и чётко. Он говорил текст, двигался, улыбался — создавал образ, который отчасти был и настоящим, и вымышленным одновременно.

Эд был рядом, но не навязывался. Он стоял чуть в стороне, внимательно наблюдая, готовый подойти, если Антону понадобится поддержка. Его присутствие было спокойным и уверенным, неотвлекающим, как будто он стал частью этого мира, но не заслонял его.

Они начали появляться вместе на людях — на мероприятиях, пресс-конференциях, в интервью. Журналисты шептались, обсуждали новую пару, строили предположения, но все фото и видео с ними выглядели красиво, словно кадры из фильма. Антон улыбался — искренне или наигранно, трудно было сказать, — и держал Эда за руку, когда это было нужно.

Но иногда, когда объективы камеры отводились, когда свет за кадром гас, Антон отворачивался, пряча взгляд. Там, глубоко внутри, он не позволял себе поверить, что это навсегда. Что он действительно может оставить прошлое позади и быть с Эдом, не боясь теней, которые ходят за ним по пятам.

Он знал, что история ещё не закончена. Что тот, кто когда-то сломал его, всё ещё где-то рядом — в тени, в отражении, в тихом эхо воспоминаний. И как бы он ни хотел двигаться вперёд, часть его всё ещё сражалась с призраком прошлого. Но сейчас у него был выбор. И кто-то рядом, кто готов идти с ним до конца.