Криминал, измены и брак

03:41. Больница.

Коридоры были пустыми. Давящая, стерильная тишина обволакивала всё пространство, словно мёртвое одеяло. Лампы на потолке ярко светили, режа глаза холодным белым светом. От этого свет казался почти агрессивным — он не освещал, а обнажал. На стенах — старая краска, местами облупившаяся. Всё здание пахло антисептиками, железом и какой-то застарелой тоской.
Где-то слева, за тонкой перегородкой, кто-то кашлял — сухо, надрывно. Из другой палаты доносился ровный писк медицинского аппарата. Всё это сливалось в один бесконечный, монотонный фон, от которого хотелось сбежать, спрятаться, спрятать себя.

Антон шёл босиком. Шаги отдавались в плитке, как будто он наступал не на пол, а прямо на больничную боль.
На нём — тонкая футболка, выданная здесь же. Катетер на левой руке стягивал кожу пластырем. Под глазами — тени. Синие, как синяки. Но он не мог спать. Его шатало от капельниц и слабости, но спать не получалось. Он знал, что не уснёт, пока не увидит его. Пока не убедится, что тот — жив.

Палата 306.

Дверь была приоткрыта. Свет внутри мягкий, словно ночь, застрявшая в лампе. Внутри — почти ничего. Бледные стены. Узкая койка с металлическими поручнями. Стул. Тумбочка.
На койке сидел Арс. Спина прямая. На запястьях — наручники. Металл блестел в темноте, соединяя руки с изголовьем. Голова чуть опущена. Под правым глазом — синяк, багровый, с фиолетовым отливом. Бинты на груди — чистые, но видно, что недавно наложены. На тумбочке стоял пластиковый стакан с водой.

У кровати дремал полицейский. Он сидел, свесив голову на грудь, будто спал без снов. Рука его вяло лежала на поясе, но пистолет в кобуре всё равно пугал.

Антон вошёл тихо. Почти не касаясь ногами пола. Он двигался медленно, как будто любое движение могло разрушить эту хрупкую тишину.

— Ты как? — выдохнул он. Голос был едва слышен.

Арс поднял глаза. Хриплый, усталый взгляд. Зрачки чуть расширены.

— А ты что, с того света? — ответил он глухо.

Антон пожал плечами. Подошёл ближе. Медленно опустился на стул, что стоял у самой кровати. Дежурный полицейский не проснулся. Возможно, его сны были безопаснее, чем реальность.

— Не мог уснуть, — сказал Антон. — Голова гудит. Шум, как будто внутри сто станций радио сразу. Сердце... вообще молчит. Словно ждёт, когда я сам исчезну.

Арс смотрел на него. Долго. Слишком долго, как для обычного взгляда. Будто пытался убедиться, что Антон — не призрак. Не галлюцинация. Не что-то, что исчезнет при моргании.
Будто не верил, что он здесь. Что он вообще остался жив.

— Ты ведь думал, что я тебя сдам? — спросил Арс. Его голос был почти ровным, но внутри слышалась усталость. Не от боли — от всего.

Антон не ответил сразу. Он опустил глаза. Руки сжал в кулаки. Пальцы побелели.

— Я... знал, — сказал он наконец. — Что ты меня сдашь. Что всё будет по сценарию. Что я — всего лишь наживка.

— А теперь? — тихо спросил Арс.

Антон поднял взгляд. Он не отводил глаз. Он смотрел — прямо, как раньше, когда верил. Или когда хотел верить.

— А теперь не знаю, — выдохнул он. — Ты спас меня. А потом исчез. А потом... меня вырвало. Я орал на врачей. А потом понял, что не хочу, чтобы ты умер.

Тишина снова накрыла их. Тяжёлая, давящая. Как будто кто-то положил бетонную плиту на грудь.

— Хочешь знать, зачем я тогда встал между? — спросил Арс.

— Не знаю. Хочу ли.

— А я всё равно скажу.

— Ну?

Арс сглотнул. Лицо было бледным. Голос — еле слышным. Почти не существующим.

— Потому что, когда я увидел, как ты стоишь перед Морозом... с этим дрожащим микрофоном... и глазами, как у пацана в темноте... я понял, что если ты исчезнешь — мне нечего будет делать. Нечего убивать. Нечего спасать. Нечего даже чувствовать. Ни жить, ни умирать.

Антон зажмурился. Губы дрогнули. Горло сжалось. Он отвернулся, но не встал. Он остался сидеть.

— Прекрати, — сказал он. Голос был сдавленным.

— Что?

— Говорить это. Я... я не должен это слышать.

— Почему?

— Потому что тогда я не смогу уйти. Их взгляды встретились. Без агрессии. Без масок.
Никаких ролей, никаких позиций. Никаких "ты — предатель", "ты — приманка", "я — киллер", "я — жертва".
Просто два человека, застывшие в свете больничной лампы, где-то между ночью и утром. Между прошлым и будущим.

Антон встал. Медленно, будто проверяя, выдержит ли его собственное тело. Подошёл ближе.
Сел на край койки.

— Я ненавижу тебя, — сказал он. — За то, что ты сломал всё.

— Я знаю, — прошептал Арс. — Но если бы пришлось — я бы сделал это снова.

Тогда Антон наклонился. Неожиданно. Мягко. Осторожно. Как будто касался чего-то, чего не имел права трогать.
Он опустил голову ему на плечо.

Не было слёз. Но внутри всё горело. Горло — будто распято. Сердце — как будто вырвалось и не знало, куда вернуться.
Он просто сидел. Слушал его дыхание. Ощущал тёплое биение жизни под бинтами.

— Дай мне просто... посидеть так, — прошептал он.

Арс не ответил. Только чуть наклонился к нему, насколько позволяли наручники.
Он ничего не говорил. Не объяснял. Просто сидел.

И в эту ночь — впервые за всё время — они не были врагами.
Не были киллером и мишенью.
Не были планом и провалом.

Просто — двое.
Один с разбитым телом, другой — с разбитым сердцем.
Двое, кому больше некуда идти.
Двое, кому некого больше спасать.
Кроме друг друга.

 Пустота

07:19. Антон проснулся от тишины.

Не от шума, не от голосов в коридоре, не от громкого сигнала медицинской аппаратуры — именно от тишины. От слишком правильной, выверенной, ненастоящей тишины, в которой даже собственное дыхание казалось чужим.

Сначала он не понял, где находится. Тело не сразу вспомнило, где оно лежит. Подушка — жёсткая. Одеяло — больничное, шероховатое, с запахом хлорки и лекарств.
Глаза открылись не сразу. Как будто веки не хотели пускать его обратно в реальность.
Во рту было сухо. Горло саднило, как после крика. В висках — гул, то ли от недосыпа, то ли от капельниц.

Он медленно сел, откинувшись на локти. Грудная клетка словно сжалась, а потом отпустила.
Тело вспомнило: ночью он был в 306-й.
И он там уснул.

Антон нахмурился.
Он вспомнил — точно помнил, — как сел на кровать. Как опустил голову Арсу на плечо.
Как чувствовал тепло его кожи под больничной тканью.
Как слышал дыхание — ровное, тяжёлое. Как будто не у киллера, а у обычного, смертельно уставшего человека.
И самое странное — это было спокойно.
Впервые за очень долгое время.

Он медленно поднялся.
Ноги были ватными.
Мышцы не слушались.
Он держался за край кровати, чтобы не упасть, но всё равно встал.
Сердце билось медленно. Не уверенно. Будто боялось, что своим стуком разбудит что-то страшное. Что-то, что ещё спит — внутри него самого.

Коридор был пуст.
Снова.
Те же стены, те же лампы. Та же тревожная, липкая тишина.
Будто ночь осталась, хотя на часах уже было утро.

Антон дошёл до палаты.
306.
Он толкнул дверь.

И замер.

Кровать — пуста.
Простыни смяты.
Подушка — с вмятиной, как след от головы.
Бинты — небрежно брошены на тумбочку.
На стуле — форма охранника.
Пуговицы расстёгнуты. Пояс сполз на пол.
Полицейского — нет.

Он сделал шаг вперёд.
Огромный, громкий, тяжёлый шаг в этой тишине.
Наручники свисали с изголовья. Одна створка была раскрыта. Металл блестел в утреннем свете.
Сомкнутые зубья — вывернуты, как будто кто-то вскрыл их. Или сорвал. Или взломал.

Всё выглядело так, будто здесь больше не ждали никого.
Были — и ушли.
Срочно. Молча.
Бросив всё.

— Арс? — шепнул Антон.

Почти не слышно.
Словно не хотел потревожить чужое исчезновение.
Словно всё ещё верил, что Арс может быть здесь, просто за шторой. Или в ванной. Или под кроватью, как в детстве.

— Ты здесь? — повторил он.

Ответа не было.

Он подошёл к окну.
На подоконнике — разбитый стакан.
Треснувший по краю.
Из него вылилась вода. Она растекалась по поверхности, медленно стекала каплями вниз по белому борту, оставляя разводы.
На стене, рядом с окном — тёмное пятно.
Отпечаток.
Пальцы. Ладонь.
Грязь? Пыль?
Или кровь?

Нельзя было точно сказать. Но от этого — хуже.
Пятно смотрелось неправдоподобно живым. Как крик. Как след бегства.

Больше — ничего.

Антон стоял.
Молча.
Глядя в пустую палату.
В пустую кровать.
В пустое утро.

Он не мог дышать.
Грудная клетка снова сжалась.
Сердце — теперь стучало. Быстро. Бессмысленно.
Пальцы дрожали. Губы сжались.

— Ты же... остался, — прошептал он. — Ты же... остался со мной.
Он качнул головой.
— Зачем ты... снова...

Он сел на край койки. Медленно.
Словно это всё, на что хватило сил.
Он опустил голову. Закрыл глаза.
И там, в темноте под веками, снова услышал дыхание.
То дыхание, что было с ним ночью.

В голове стоял вой. Не мысли — просто звук. Как ветер в разрушенном доме.

И тогда он заметил.
Под подушкой — клочок бумаги.
Сложенный вчетверо.
Маленький.
Почти незаметный.

Антон вытащил его.
Развернул.

Почерк — резкий, нервный. Как будто писал человек, у которого дрожали руки.
Или который писал левой.
Криво. Быстро.
Но каждое слово — вырезано, будто ножом.

> "Ты умеешь ломать. Даже тех, кто никогда не жил нормально.
Не ищи меня, Антон. Я должен уйти, пока могу."

Ни приветствия.
Ни подписи.
Ни даты.

Только это.

Антон читал.
Медленно.
Один раз.
Второй.
Третий. > Натали: Потом он порвал бумагу.
На мелкие части.
Без ярости — просто потому, что не мог оставить это.
Не мог дать этим словам остаться в мире, где его снова бросили.

Он остался сидеть.
В пустой палате.
Там, где ночью было тепло. Где была тишина — настоящая.
Где был он.
Арс.

Антон не вышел.
Он сидел.
Долго.
Слишком долго.

Пока больничное утро не сдвинулось дальше.
Пока за окном не проехала первая скорая.
Пока жизнь не напомнила: она идёт дальше.

А он — нет.

Он остался.
В этой палате.
В этой пустоте.

---

Если хочешь, я могу помочь с заголовком для следующей главы или оформить это в PDF-документ.