Мать
Мама описывала встречу с отцом как «любовь с первого взгляда». По её рассказам, они встретились в берлинском театре, когда она с группой российских актёров ставила «Анну Каренину». Да, моя мама — актриса. Не люблю об этом говорить, потому что, на мой взгляд, в нашем обществе недооценивают работу актёров. По крайней мере, в школе мне за это доставалось, но это уже другая история.
Эрих Гофман (так звали отца) сидел в первом ряду и так восхитился маминой игрой в роли Анны Карениной, что после спектакля попросился за кулисы к ней. Между ними вспыхнула искра, они полюбили друг друга, и мама осталась жить в Германии. Затем родился я. Вот вкратце. В России ребёнка называют по имени, фамилии и отчеству, в Германии — по двум именам и фамилии. Родители решили дать мне одно русское имя и одно немецкое. Так появился на свет Арсений Пауль Гофман. Честно говоря, я до сих пор не понимаю, что у них было в голове. Это ужасное сочетание имён.
Дальше всё шло по накатанной: их чувства ослабли, они «стали совершенно чужими», и бла-бла-бла. Мама в детстве постоянно вспоминала эту «невероятную» историю любви, а я сожалел, что нам пришлось уехать из Германии. Я не хотел ехать в холодную Россию, о которой ничего не знал.
По словам бабушки, мама долго не могла снять «розовые очки» и увидеть реальность их отношений. Бабушка утверждает, что Эрих никогда не любил маму, постоянно гулял до поздней ночи и не занимался новорождённым сыном.
Никому из них я не верю.
В Россию мы переехали, когда мне было четыре года. Я отлично говорил по-немецки, а русский язык был для меня непреодолимым препятствием. В детском саду мне было трудно общаться со сверстниками, хотя меня это особо не волновало. Насмешки и оскорбления были единственной проблемой моего детства. Они прекратились только в десятом классе, а осуждающие взгляды я, кажется, вижу до сих пор. Или я сам себя накручиваю. Читать мысли людей я так и не научился, своих хватает.
О школе сказать особо нечего. Я учился в обычной тверской школе со злобной учительницей физики и весёлым физруком. Каждый день одиннадцатилетней учёбы был одинаков: восемь часов в школе, затем два часа в английской, а вечером уроки и книги, если хватало времени. Бабушка приносила мне книги всех жанров, и я читал их вечерами вместо прогулок с друзьями. У меня был только один друг — Миша, о котором я рассказывал ранее. Даже если бы у меня было сто друзей, я всё равно предпочёл бы запереться в комнате и читать, например, Сомерсета Моэма. Возможно, из-за этого со мной никто не хотел дружить. Я был странным, и, наверное, я таким и остаюсь.
На момент разговора с Мишей о дневнике мне было семнадцать лет. Мою возлюбленную звали Анастасией. Не знаю, как сложилась её жизнь, но надеюсь, что лучше моей. Мы учились в одном классе и изучали английский. Мы стали сидеть за одной партой, и я влюбился в эту рыжую девушку с голубыми глазами. Она стала для меня предметом обожания, и я делал всё, чтобы быть с ней постоянно. Но, видимо, моя забота не ценилась, и во время наших отношений она встречалась с другими парнями. После этих встреч ко мне доносились слухи о том, что её видели целующейся с кем-то, но я так сильно её любил, что не мог поверить. Я слишком ей доверял, до того момента, как она решила со мной расстаться после двух лет отношений. Уже после я поверил всем, кто негативно отзывался о ней.
Повзрослев, я понял, что это была подростковая любовь, и смирился с расставанием. Сейчас мне тридцать девять, но она всё ещё в моей памяти, и запах её волос я не забуду никогда.
Поговорим о матери. Мама почему-то не отдала меня на курсы немецкого языка, хотя это было бы логичнее. То ли она хотела расширить мой кругозор в изучении иностранных языков, то ли оберегала себя от воспоминаний о прошлой любви. Немецкий я помню благодаря упорному чтению книг и бабушке, которая каким-то образом находила в оригинале произведения Эриха Марии Ремарка, Иоганна Вольфганга Гёте, Фридриха Шиллера и многих других. Уверен, что это стоило ей больших денег, так как эти книги были не из библиотеки. Маму я помню: молодая темноволосая девушка с ровными зубами и карими глазами. Но в основном воспоминания о матери связаны с негативными эпизодами детства, возможно, потому что положительных почти не было. Она не могла отпустить Эриха Гофмана, а я своим существованием напоминал ей об ушедшей любви. Поэтому я жил у бабушки и видел маму пару раз в год, когда она приходила к бабушке. Меня она видеть не хотела.
Дедушка умер до моего рождения от воспаления лёгких, поэтому бабушка содержала нас двоих. Я начал работать в пятнадцать лет, чтобы помочь ей. Сначала я работал на складе, грузил коробки в грузовики. Что это были за коробки, я не помню, и вам это не важно. Потом я работал в кафе на окраине города. Работа была скудная, малооплачиваемая, но помогала нам выживать. Я не думаю, что без моей работы мы оказались бы за чертой бедности. Бабушка зарабатывала достаточно, а моя работа была скорее развлечением, занимавшим все выходные. Не знаю, почему я решил работать, возможно, хотел помочь бабушке и показаться ей героем. До сих пор не знаю точного ответа.
***
Субботнее утро встретило тёплым солнцем. Из кухни доносился аромат блинов и кофе, заставляя меня встать и позавтракать. Зайдя на кухню, я увидел бабушку, стоявшую у плиты и наливавшую тесто в сковороду. Она встретила меня улыбкой и радостными криками «С днём рождения!», обняла и посадила за стол. Передо мной стояла тарелка горячих блинов и чашка чёрного чая без сахара. Я поблагодарил её и начал есть блины, запивая их кофе.
— Спасибо, бабушка, твои блины как всегда идеальны, — сказал я, улыбаясь и доедая блин.
— Кушай, внучок, на здоровье, — она перевернула блин лопаткой. — Ты к Мише сейчас пойдёшь? — спросила она, поставив руки на бёдра. Я кивнул.
— Мы немного погуляем по городу, — проглотив блин, я ответил. — Честно говоря, ба, не хочу выходить. С тобой бы посидел и дочитали «Гамлета», но он так настойчиво зовёт. Переживает за празднование моего дня рождения больше, чем я сам, — бабушка рассмеялась и закрыла лицо руками.
— Ох, Сеня, цени своего друга. Он хочет разнообразить твою жизнь. Тебе нужно научиться праздновать свой день рождения, дорогой.
— Не вижу смысла, день как день, только цифра в возрасте меняется, да и обязанностей больше. Вот будет мне тридцать, и я буду должен быть отцом, а если я не хочу?
— Как так без детей, Арсений? Они залог твоего счастья.
— А мама — это залог твоего счастья, ба? — этот вопрос задел бабушку, но она не показала виду.
— А это, внучок, залог обстоятельств. Я счастлива, что она у меня есть, благодаря ей ты появился на свет. А её поступки — это уже другой разговор, мой дорогой. Многое меня расстраивает, но это её судьба, и она сама ею распоряжается.
Повисла тишина. Я решил сменить тему:
— Давай не будем об этом, — я доел последний блин. — О маме поговорим позже, а сейчас праздник. Я пойду погуляю, а потом вернусь, и мы дочитаем Шекспира, хорошо?
— Давай, внучок, — я поцеловал её в щёку и пошёл в комнату переодеваться.
Одевшись, я вышел на улицу и пошёл пешком в центр города. Не хотелось тратить деньги на проезд.
Мы встретились с Мишей. Он подарил мне подарок, завёрнутый в красную бумагу. Я хотел открыть его дома, но Миша настоял на том, чтобы я сделал это сейчас. Я не смог ему отказать. Разорвав упаковку, я увидел коробку с карманным фотоаппаратом.
— Миша, ты что... — я был в шоке. — Это же очень дорого!
— Сень, ты его заслуживаешь, — улыбнулся он. — Так что прими этот подарок. Мы сможем фотографироваться прямо сейчас! Фотографии с дня рождения — это классно, правда?
— Да, Миш, — я обнял его, — спасибо большое.
Он улыбнулся и повёл меня в кафе. Там я распаковал фотоаппарат и разобрался, как им пользоваться. Первая фотография была сделана в этом кафе: я сижу с кружкой кофе и ем сладкую булку, сахарная пудра осталась у меня на носу. За прогулку мы сделали одиннадцать фотографий: Миша хотел запечатлеть самые яркие моменты, чтобы мы потом просматривали их «в старости», как он говорил.
Я пришёл домой около четырёх часов вечера в хорошем настроении. Миша постарался меня развеселить, и у него получилось. На шее у меня висел новый фотоаппарат, и я хотел сфотографировать наше чтение с бабушкой.
Дома бабушки не было, что меня насторожило. Обычно, услышав шаги в подъезде, она подбегала к двери и смотрела в глазок. Почти каждый день она встречала меня у порога, но не сегодня. Я разулся, снял куртку и пошёл в гостиную, но её там не было. Заглянул в туалет и на кухню — её нигде не было. Она была в моей комнате. Сидела у окна на стуле и смотрела вдаль, вытирая слёзы платком. Моё хорошее настроение пропало. Я подбежал к бабушке и обнял её со спины.
— Бабушка, это я, — она посмотрела на меня, и я утонул в её глазах, полных слёз. С трудом сдерживая слёзы, я спросил: — Что случилось?
— Садись, Сеня, на кровать... — я сел. — Мне час назад позвонили и сообщили очень печальную новость, — она заплакала ещё сильнее.
Я молчал, с сожалением смотрел на неё, давая ей успокоиться. В голове проносились сотни мыслей, но к такому я не был готов:
— Мама умерла, — быстро сказала она, отвернувшись к окну и прижав платок к глазам. Я подошёл к ней, обнял и заплакал. Я гладил её спину, пытаясь успокоить, хотя сам был на пределе. Перед глазами всплыл образ матери, её смех и редкие моменты, когда она обнимала и целовала меня.
Мы обнимались минут пять, и я решил отстраниться.
— Как? — спросил я.
— Самоубийство, — мои ноги подкосились, и я сел на кровать. — Соседей снизу начало затапливать, они постучали ей в квартиру, но никто не открывал. Пришлось вызывать полицию и выбивать дверь...
— Она в ванне... — я начал было вопрос, но бабушка ответила:
— Нет, она повесилась на люстре в спальне, но до этого... — она не смогла сказать «самоубийство», глаза снова наполнились слезами, — ...включила всю воду в квартире. Наверное, чтобы привлечь внимание, иначе её бы никто не нашёл и через месяц.
На этом разговор закончился. «Гамлет» остался недочитанным, фотография с нашего праздника не была сделана.
На следующий день мы поехали в морг. Я впервые за долгое время увидел маму. Она всё ещё была красива и молода, но бледна, на шее был синяк от верёвки. Я достал фотоаппарат и сфотографировал маму, пока бабушка разговаривала с работником морга. Я знал, что если она увидит, как я фотографирую, то рассердится, но я не мог этого не сделать.
Это был двенадцатый снимок.