Гиблое место
Есть женщины в русских селениях...
Некрасов
I
Сразу после окончания института я был направлен в глухую деревушку в Н-ской области, чтобы преподавать тамошним ребятишкам русский язык и литературу.
Как и многие городские жители, я искренне веровал в тишь и благодать сельской местности, в ее безмятежное и совершенно лишенное опасностей существование. В моей голове царствовал тот наивный образ Обломовки, с которым спесивые горожане едут отдыхать в деревню, полагая, что здесь им ничего не угрожает. На самом же деле, такие вот небольшие населенные пункты полнятся настоящей дьявольщиной и тайнами.
Просто посудачьте со здешними бабками или расспросите стариков, предварительно разделив с ними бутылочку другую, и в ответ получите целый архив леденящих душу злодеяний и нераскрытых преступлений. Сошедшие с ума, замерзшие в лесу, застрелившиеся и застреленные, утопленные и утонувшие, сгоревшие, повесившиеся, изнасилованные — и все это не абстрактные и далеким незнакомцы, а реальные люди, ваши соседи, с которыми вы вчера вместе пили чай, а сегодня они режут свою семью.
Однако это лишь верхушка айсберга, копните чуть глубже и будете ошеломлены небывалой мистичностью подобных рассказов, перед вами оживет целая галерея всевозможных баек, легенд и преданий, в которых ирреальное не просто граничит с явью, но является ее неотъемлемой частью, уже давно слившейся и — что еще хуже — растворившейся в ней и занявшей главенствующее положение.
На свою беду, мне довелось стать персонажем одной из таких историй, а точнее — жертвой, на которую хищник скалил свою злобную пасть и пускал ядовитые слюни.
Началось все с дождя, неотступно преследовавшего наш белый с красными полосками ПАЗик. Старенький автобус, бодро бежавший по асфальту, оказался бессилен против песчаной дороги, размытой осадками. Водитель, усатый ворчун, даже не пытаясь проехать по новоиспеченному болоту, развернулся и хотел отправиться в обратный путь, однако я, со свойственными всем приезжим самоуверенностью, раскрыл кошелек и предложил, как мне показалось, неплохую сумму. Но автобусника подобный жест превосходства не на шутку рассердил, он отвернулся и буркнул, дескать, дальше никуда не поедет и пробовать не будет: кюветы в этом месте были слишком крутыми, наш неуклюжий ПАЗик запросто рухнул бы набок, сама же дорога представляла собой трясину, пробраться через которую не было возможности.
Вот только я не мог возвращаться в город. Уже утром мне было необходимо предстать перед новым начальством, и мое молодое, еще неиспытанное в суровых боях с жизнью честолюбие не имело никакого желания разочаровать или подвести будущих наставников и коллег. Поэтому я покинул автобус и, понадеявшись, что дождь скоро перестанет, самостоятельно двинулся в путь. За спиной послышалось кряхтение мотора, затем его короткое чихание, и не прошло и пяти минут, как я оказался совершенно один посреди глухого леса.
Прежде всего мне надо было пробраться, не запачкавшись, сквозь грязь. Для этого я выбрал едва виднеющуюся тропинку у обочины, теряющуюся где-то в траве, и вдруг, неожиданно для самого себя, угодил в маленькое болото, промочив ноги до колена. Камыши, потревоженные моим барахтаньем, весело зашевелились, будто приговаривая: «Так тебе и надо!». С трудом и руганью мне все же удалось выбраться из ловушки, но сразу после нее я попал во всеобъемлющую грязь, которую так тщательно избегал. От нечего делать, я поплелся прямо по дороге, словно репей, цепляя няшу ботинками и брюками.
Дождь между тем усилился. Это уже был настоящий ливень, вымочивший меня до нитки. Мне срочно нужно было переодеться и либо подождать, пока природная стихия угаснет, либо найти машину, которая доставила бы меня в нужное место. К счастью (но теперь понимаю, что, к сожалению), я вскоре набрел на синий знак, на котором белыми буквами было написано название деревни, то ли Механиков, то ли Механизаторов — что-то в этом роде. Видимо, раньше здесь ремонтировали колхозный транспорт: останки тракторов, прицепов, грузовиков то и дело выглядывали из-за густо разросшейся травы. Чуть дальше знака находилась огороженная проволокой территория, содержавшая несколько длинных, крытых железом гаражей.
Обрадовавшись тому, что скоро моим злоключениям придет конец, я бодро двинулся вдоль единственной улицы, но с каждым новым шагом становился все более мрачным. Деревня, на которую я набрел, оказалась нежилой! По правую сторону от меня находились мрачный лес и уже упомянутые гаражи, по левую — безнадежный пустырь, изредка прерываемый сгоревшими, развалившимися и заброшенными домами.
А ночь уже заявила о своих правах. Солнце полностью скрылось за горизонтом, поставив меня в дурацкое и даже печальное положение. Мне надо было срочно найти ночлег, не говоря уже о том, чтобы выжать свой костюм и надеть сухую одежду. Под барабанивший мою голову дождь, я стал подумывать над тем, чтобы укрыться в кабине какого-нибудь ЗИЛа или гусеничника и надеяться, что его ржавая крыша окажется не очень дырявой. Я стал осматривать местность, как вдруг заметил вдалеке яркий огонь. Приглядевшись, я понял, что это горит свет в окне, и с удивительной для меня самого скоростью помчался туда, где, как надеялся, дадут страннику приют.
Довольно скоро я очутился возле обычного пятистенника: избы, состоящей из кухни и горницы, бывшей одновременно и спальней, и гостиной, и всем остальным.
Здание из-за своей ветхости и старости казалось мрачным и угрюмым, чем отталкивало любого пришельца. Однако у меня выбора не было, поэтому пришлось зайти в ограду (благо калитку не заперли, а конура была пуста, и, значит, собаки не имелось), потоптаться на темной веранде, после чего постучать для приличия в массивную клеенчатую дверь и, открыв, ее появиться на пороге. Я был более чем уверен, что меня встретит горбатая старуха с сумасшедшими глазами да к тому же еще и вконец глухая, которая подымет безумный вой и попытается до смерти забить меня ухватом. Однако перед столом, находившимся прямо напротив входа, оказалась женщина лет так тридцати-тридцати пяти, уставившаяся на меня с удивлением и интересом. Я как можно красноречивей объяснил ей сложившуюся проблему и попросил помощи, добавив также то, что готов заплатить за постой. Во все время моего рассказа я не мог оторвать от нее взгляда, поражаясь ее свежей чистой красоте, такой родной, естественной, и, наверное, поэтому безумно пьянящей. Редкая горожанка, даже самая юная и прекрасная, могла бы поспорить с невинным очарованием этой селянки. Она, в свою очередь, также не сводила с меня глаз. Выслушав мой рассказ, она отвела меня в комнату и принялась оживленно хлопотать.
Ее гостеприимство, видимо, объяснялась тем, что она жила одна, в вымершем селе, где гости были большой редкостью. Поскольку же одиночество для нее являлось невыносимой мукой, пребывание почти любого пришельца становилось едва ли не праздником.
Я попросил разрешения переодеться и, получив его, скинул мокрые тряпки, облачившись в сухие брюки и рубашку. Было глупо наряжаться в парадный костюм тогда, когда уже пора было ложиться, но по неведомой причине мне хотелось произвести впечатление на хозяйку дома. Отчего-то запали в душу ее яркие зеленые глаза и пышная грудь, пробуждавшая во мне желание, которое я всеми силами старался подавить.
Между тем, добрая женщина позвала меня к столу. Как волк я накинулся на поразившие меня своим обилием яства, возникшие на пустом до этого столе с удивительной скоростью. Время от времени она наливала горькой жидкости в мою стопку, осушавшуюся в одно мгновение. Сама она выпила лишь единожды, закашлявшись и густо покраснев.
Чем больше я пил, тем труднее становилось отводить глаза от ложбинки, кокетливо выглядывающей из-под халата. Чтобы хоть как-то отвлечь себя, я стал расспрашивать о ее деревне и о причине ее запустения.
Она отвечала, и хотя поначалу я слушал невнимательно, вскоре, однако, ее история, полная мистики и тайны, пробудила во мне живейшее любопытство, которое я испытывал только во время фольклорной практики на первом курсе.
II
Деревня Механизаторов долгое время была образцом для подражания. Со всего района, включавшего около двух десятков населенных пунктов, сюда привозили ремонтировать многочисленную колхозную технику, так что работы имело достаточно, особенно летом, когда наступала уборка, и грузовики и тракторы метались от полей к складам с утра до вечера, не забывая при этом регулярно ломаться. Иначе говоря, местные мужики бездельем не маялись, а, следовательно, и не спивались.
Деревня процветала, но без ложки дегтя в этой утопической бочке меда не обошлось: Механизаторов славилась самой настоящей ведьмой. Конечно, в каждом русском селе есть своя колдунья, о которой так любят посплетничать бабы, но сколько-нибудь действительно магического деяния ни одна из таких преступниц не совершила, и все обвинения в ее адрес — только зависть, домыслы и скуки.
Однако в Механиков все было по-другому. Здешнюю ведьму побаивались даже мужики, особенно после того случая, как один из них прилюдно послал ее к черту и был найден на следующее утро повесившимся в сарае. Более всего очевидцев поразил перевернутый крестик на шее покойного.
Когда же выяснилось, что ведьма была любовницей председателя, жена последнего ворвалась к сопернице в дом и, обозвав ее так, что неприлично было бы писать об этом, вырвала клок волос. На удивление, колдунья стерпела и ничего не ответила. Зато через неделю водолазы искали обманутую супругу в ближайшем водоеме — небольшом озере, затянутом водорослями. Кто-то из мальчишек рассказывал, что в роковой день, идя в магазин, он видел тетю Иру (так звали жену председателя) сидящей на берегу; возвращаясь домой, мальчик видел только ее лодыжки, торчащие из воды. И по сей день неизвестно: было ли это самоубийство или же нашлись чьи-то заботливые руки, в прямом смысле подтолкнувшие несчастную женщину к самоубийству.
Сама же ведьма вскоре померла. Говорят, что от тоски, поскольку председатель сразу после гибели жены уехал на север. Жители вздохнули с облегчением: хоть они и жалели своего председателя, но еще больше ненавидели колдунью.
Однако не всем ее гибель оказалось в радость — восьмилетняя дочь ведьмы осталась совершенно одна.
III
Гроб стоял в сенях. Девочка, до самого заката проплакавшая возле него, наклонилась в последний раз поцеловать покойницу, лицо которой сейчас казалось красивее и умиротвореннее, чем при жизни. Прикоснувшись губами ко лбу, девочка уловила мерзкий запах, какой исходит от давно издохшего животного. Она выпрямилась и снова взглянула на мать. Никакой красоты и умиротворенности больше не было!
Злобный оскал изуродовал лицо женщины: красные губы неестественно натянулись, обнажая длинные зубы, крепко сжатые зубы. Было похоже, что покойница испытывает жуткую боль или еще более жуткую ярость от того, что не может пошевелиться.
Девочка бросилась во двор. Она быстро отвязала скулящего в своей конуре Шарика и вместе с ним убежала домой, не забыв запереть дверь на крючок. Она выключила в избе свет, постелила одеяло и подушки на пол и улеглась, крепко обнимая собаку. Так она вскоре уснула.
Посреди ночи Шарик вдруг жутко завыл. Девочка вскочила и увидела забившегося в угол пса, жалобно глядящего на дверь. Ребенок прислушался, но ничего особенного не обнаружил: только сверчки за окном. Однако Шарик не успокаивался, поэтому девочка решила проверить. Она осторожно вышла в сени, где ее мгновенно ослепило ярким желтым светом. Решив, что забыла выключить лампочку, она, стараясь не смотреть на мертвую мать, выдернула вилку из розетки. Свет тут же погас, однако в мутном, наполовину заколоченном окошке показалась бледная луна, в сиянии которой отчетливо было видно гроб и лежащее в нем тело.
Девочка развернулась и собралась обратно в дом, но вдруг позади раздался скрип.
Скрипели стулья, ножки которых под тяжестью гроба раздвигались в разные стороны, пока, наконец, не отломились полностью и не разлетелись с диким треском по углам. Деревянный ящик грохнулся на пол и стенки его развалились. Труп оказался прямо у ног ребенка.
Когда все стихло, девочка избавилась от оцепенения и стала медленно открывать дверь. Внезапно она почувствовала прикосновение холодной руки к своей лодыже. Послышались сухие звуки, будто кости трутся друг о друга, и ребенок скорее ощутил, чем понял, что ее покойная мать встала.
— Доча, — послышалось за спиной.
Девочка бросилась в дом и закрыла дверь.
Она забилась в угол вместе с собакой и ударилась в слезы, надеясь, что всхлипы и рыдания заглушат скрип досок в полу, глубокие вздохи и царапанье ногтей по дереву. Там, в сенях, бродила очнувшаяся от мертвого сна покойница, привыкающая к новой жизни. Наконец, она тихо проговорила:
— Не плачь, маленькая. Почему ты плачешь?
Плохо двигающаяся челюсть превращала звуки речи в едва различимое шипение.
— Доча, мне холодно. Ты впустишь меня?
Девочка не отвечала, крепко прижимаясь к мягким и теплым бокам дрожащего от страха пса.
— Открой дверь, маленькая.
Ребенок окинул взглядом комнату, насквозь пронизанную лунным сиянием.
— Ты слышишь меня? Не притворяйся, что спишь. Открывай.
— Нет! — крикнула девочка. — Уходи, мама, тебя не должно быть! Ты — мертвая!
Покойница замолчала.
— Вот как, — сказала она с грустью в голосе. — Спасибо тебе.
— Прости, — ребенок снова заплакал, — но я тебя боюсь. Уходи, пожалуйста!
— Зачем меня бояться? Я тебя не обижу и больше никогда не уйду — мы всегда будем вместе. Хочешь, завтра пойдем в лес за ягодами? Наберем земляники — ты ведь любишь землянику?
— Очень...
— А потом поедем в город — купим тебе леденцов и платье новое, а то старое разорвалось совсем. Хочешь?
— Хочу, — девочка утерла слезы, погладила пса и пошла открывать двери.
Но не дойдя до порога, она вдруг учуяла все тот же мерзкий запах, который говорил о том, что ее мать умерла, а в сенях стоит оживший покойник.
— Ну же? — прорычал он.
— Я не знаю, мамочка...
— Открывай или будешь наказана, — сказал мертвец.
Девочка приготовилась поднять крючок, но вдруг к дверям подбежал Шарик и залился оглушительным лаем. Ребенок отпрянул.
— Открывай двери! — рявкнул он. — И заткни своего пса!
От крика девочка встрепенулась и, не задумываясь, подняла крючок, толкнула тяжелую дверь. Пес тут же взвизгнул и бросился наутек, оставив маленькую хозяйку в одиночестве.
На пороге стояла высокая худая женщина, которая еще совсем недавно лежала гробу и спала мертвым сном.
Она переступила порог, медленно подняла руку и положила ее на плечо ребенка. Тот вздрогнул, не в силах взглянуть на мать. Женщина дотронулась до щеки дочери, погладила ее влажными холодными пальцами и сказала:
— Ты будешь помогать мне, — после чего прошла в комнату, раздвинула ногами половицы и указала пальцем на две доски в полу, выделявшиеся среди прочих размером.
Девочка подбежала, встала на колени и подняла доски, затем опустила руку в темный голбец, ощущая сырой холод, облепивший ее ладонь, нащупала болтавшуюся вилку и после нескольких попыток воткнула ее в розетку. Тусклый грязный свет озарил маленький подпол. Ведьма, опершись на ребенка, стала спускаться. Преодолев три ступени, она приблизилась к дальней стене с самодельными деревянными полками, сплошь уставленными заготовками. Медленно, неловко ведьма начала убирать банки на пол, после чего взялась за скрытую в глубине стены ручку и открыла низенькую дверку, ведущую в потайную комнату, после чего взглянула на дочь.
— Я хочу есть, — прошептал мертвец.
IV
Хозяйка закончила свой рассказ, произведший на место столь сильное впечатление, что даже крепкий хмель практически полностью выветрился из моей головы. Я вдруг почувствовал огромную усталость, вызванную долгим путешествием и слишком яркими для моей натуры впечатлениями. Хозяйка, заметив мой сонный вид, тотчас отвела меня в сени, где возле окна, бывшего без стекол и потому впускавшего ночной ветерок, находился старый диванчик. Я мысленно обрадовался тому, что буду спать на свежем воздухе: во-первых, голова не будет болеть, а во-вторых, прилив бодрости и энергии утром обеспечен. Однако в тоже время я жалел, что не проведу эту ночь в жарких объятиях молодой и одинокой женщины. Но первым сделать шаг я бы не рискнул, а потому улегся, не раздеваясь и не сомневаясь, что тут же окажусь в волшебной стране Морфея.
Вот только сон бежал меня. Безобидные сами по себе паззлы стали складываться в общую жуткую картину. Почему эта женщина не уедет из деревни?
Сбоку послышались чьи-то тихие шаги. Я вскочил, готовый встретить живого мертвеца с выпученными глазами и бледной гниющей кожей. Однако передо мной оказалась хозяйка, которая взяла мои ладони и положила на свою грудь. Забыв обо всякой дьявольщине, я прильнул к ее губам. Она, жадно целуя в ответ, повела меня в дом, ни на мгновение не отпуская от себя. В комнате я решил, что хватит сдерживаться и пора приступить к самым что ни на есть решительным действиям, как вдруг почувствовал, что земля уходит из-под моих ног, и через секунду я рухнул вниз, крепко ударившись головой о земляной пол.
Наравне с тянущей болью, я чувствовал неловкость и смятение за такой досадный промах. Я, наверное, даже покраснел, но увиденное вскоре заставила меня тут же побледнеть: надо мной, все еще лежавшим, нависло отвратительное существо, на коричневых костях которого лохмотьями болталась почерневшая кожа. На лице существа я мог видеть безгубый рот с ощерившимися и, на удивление, крепкими зубами, щелкающими время от времени, будто в предвкушение скорой пищи. Глаза мертвеца, бывшие на выкате, глядели на меня с тупой яростью и злостью и даже, как мне показалось, со звериной похотью.
Этот полуистлевший, каким-то чудом еще ходячий монстр со скрипом нагнулся и, схватив меня за руки, потащил за собой. Я не сопротивлялся, поскольку от одного только прикосновения этих острых сухих костей к своей коже потерял сознание. В беспамятстве я пробыл, должно быть, недолго, однако за это время существо успело связать мне руки и ноги и вдобавок еще... раздеть.
Оно с довольным клокотанием, вырывавшимся из продырявленного горла, взяло с находящегося рядом стола старую запыленную книгу и принялось осторожно листать ее.
Пока чудовище было занято поисками неведомого мне заклинания, я пытался освободиться и одновременно с этим осматривался в поисках хоть какого-нибудь оружия., Однако ничего полезного не нашлось: только свечи, расставленные вдоль стен, да множество толстенных монографий, лежащих на дубовом столе.
Существо, между тем, нашло то, что искало и принялось жутко хрипеть и стенать, бросая на меня полные нетерпения взгляды. Наконец, ведьма бросила чтение, отложила книгу и двинулась ко мне. Я задергался сильнее, понимая, что еще немного и разорву путы. Но тварь уже наклонилась надо мной, скаля свою пасть и обдавая тошнотворным трупным запахом. Однако, несмотря на вонь, ее мертвые немигающие глаза завораживали меня. Я впал в ступор. Она приблизилась ко мне вплотную, будто стремясь поцеловать, и я, повинуясь какому-то древнему зловещему инстинкту, подался вперед, готовясь принять ее ласку. Но вдруг она дернулась и зубами обхватила мои губы. Кровь брызнула на наши лица, я застонал, пытаясь отодвинуться, однако ведьма, обхватив меня, прижала к себе и продолжила жевать мою плоть, пока, наконец, не отодрала ее совсем.
Я взревел. Невыносимая, неизвестная доселе боль обжигала мой рот. Дико колотясь о землю, я незаметно для себя порвал веревки и мгновенно вскочил. Ведьма бросилась вперед и, запрыгнув на меня, будто на лошадь, вцепилась в щеку, теребя ее, словно бешеный пес. Я схватил колдунью за голову и принялся отдирать ее от себя, но тварь тут же закусила моим пальцем, да с такой силой, что я отчетливо расслышал хруст. Рассвирепев от боли, я начал колошматить костлявое чудовище кулаками, пока, наконец, не сбросил ее с себя, после чего отбежал к столу. Ведьма поднялась, готовясь к новому прыжку, но увидев, что я схватил книгу, которую она недавно читала, замерла.
Держа ее на расстоянии, я неловко перелистывал хрупкие страницы, не понимая, как использовать мне такое необычайное оружие. Но вдруг идея озарила меня: я бросил том к его дряхлым собратьям и схватил желтую свечу с полки. Ведьма, догадавшись о моих намерениях, что-то заскрежетала, видимо, пытаясь меня остановить, но я не слушал эту бесовскую отрыжку и потому бросил свечу прямо на груду книг, которые вспыхнули тут же, будто давно уже ждали собственной гибели. Ведьма издала дикий вопль и бросилась к столу, не обращая на меня внимания. Она безуспешно пыталась потушить огонь. Воспользовавшись этим, я бросился вон из тесной жаркой комнатки, успев захлопнуть дверцу перед самым лицом злобного существа, успевшего понять, что оно угодило в ловушку.
Пожираемое пламенем, оно клокотало и билось изо всех, но я удерживал дверь до тех пор, пока оно не затихло окончательно и пока железная ручка не обожгла мою ладонь до самого мяса. Понимая, что если не потороплюсь, то вскоре погибну и сам, я бросился вверх по ступенькам и откинул доски, закрывавшие вход в подпол.
В комнате и на кухне никого не оказалось. Гадая, где может прятаться хозяйка, я осторожно вышел в сени, а затем во двор, где моим глазам предстала необычайная картина: дочь ведьмы, эта полногрудая красавица, стояла посередине ограды абсолютной обнаженной и, закрыв глаза, ублажала себя. Луна заливала ее бледным светом, будто любуясь и поощряя эти ласки. Женщина вдруг согнулась, ускорила свои движения и вскрикнула в зверином экстазе.
Я, стараясь быть незаметным, начал красться за ее спиной. Таким образом мне удалость проскользнуть к самым воротам, но они-то меня и выдали: стоило их коснуться, как они безжалостно заскрипели. Хозяйка обернулась, увидела меня и, схватив колун, лежащий возле пустой будки, ринулась ко мне. Я принялся улепетывать. Однако все эти ужасные события порядком утомили меня, силы иссякали, а хозяйка, подгоняемая своим безумием, продолжала ускоряться.
Между тем, я оказался возле синего знака с белыми буквами, который встретил меня вначале дня. Я огляделся: вокруг дороги только трава да останки тракторов. От нечего делать, я помчался в заросли, пытаясь в них затеряться, но женщина не упускала меня из виду и быстро двигалась следом. Острые стебли и листья полосовали наши голые тела, но оба мы, по вполне понятным причинам, этого не замечали.
Внезапно под ноги мне попалась металлическая балка, бывшая частью какого-то плуга, и я упал. Колдовское отродье, слепо преследовавшее свою жертву, повторило мой промах и рухнуло рядом. Вскочили мы почти одновременно и тут же разошлись подальше, будто бойцы на ринге. Женщина несколько раз взмахивала колуном, но мне удавалось уклониться. Однако следующий обманный маневр застал меня врасплох, и колун попал в цель. К счастью, не самими лезвием, а рукояткой, давшей под бок так, что я ухнул и свалился на землю, ударившись головой о старое полено, валявшееся тут же. Колдовская дочь приблизилась, но сопротивляться я уже не мог. Удовлетворившись моей беспомощностью, она размахнулась, да только и ее силы были не безграничны: от усталости она пошатнулась, и орудие труда, должное размозжить мою черепушку, воткнулось в то самое трухлявое дерево, так, что выдернуть его женщина не могла, несмотря на все попытки.
Чувствуя, как мои сломанные ребра вонзаются в мою же плоть, я поднялся и со всего маху ударил чертовку по лицу, а затем толкнул ее как можно дальше от себя, в результате чего она повалилась наземь и вдруг... страшно заголосила, захрипела и захныкала. Я взглянул и чуть было сам не пал в обморок от увиденного, причем не столько от ужаса, сколько от облегчения.
Молодая красивая женщина, дочь ведьмы, заманившая в свои сети десятки мужчин и отдавшая их на поедание своей безумной мамаши, была проткнута железными зубьями плуга. Она будто ощетинилась ими в предсмертной агонии. Ее белое тело заливалось кровью, кости были раздроблены, а нежная плоть разворочена, будто мясо для шашлыка. Она умирала страшно, долго и мучительно.
Я слышал ее стоны, даже когда выбрался на дорогу, где пробыл до утра, пока автобусник, тот же усатый ворчун, не подобрал меня, голого, с оторванными губами и переломанными ребрами, и не отвез в город.