Черная церковь
Не стану утомлять читателя описанием подготовки к поездке и первыми ее месяцами, а сразу перейду к главному.
Мы блуждали в Екатериноградских окрестностях. Вот уже неделю лил дождь, дорогу страшно размыло — того и гляди, либо свалишься на обочину, либо завязнешь в грязи и шагай потом в сырости и холоде до ближайшей деревушки. Природа, между тем, была воистину живописной: справа высилась черная лесная гряда, слева тянулись ядовито-желтые торфяные болота, напоминающие потрепанный и выцветший местами ковер, небо заволокло клубящимися тучами. Все смолкло — лишь бряцали капли дождя, от которого попрятались и звери, и птицы. В морозной свежести чувствовалось сырое дыхание умирающей осени.
Я попросил кучера остановиться, дабы насладиться картиной сполна. Тот, однако, сделал вид, что не слышит, и я повысил голос. Нехотя, он притормозил, что-то бормоча и оглядываясь. «Опять, наверное, лешего вспомнил», — пронеслось у меня в голове. Я достал путевую тетрадь и сделал пару заметок, снабдив их примитивными рисунками.
— Едемте, барин, — сказал вдруг кучер, — скотина пугается.
Лошади действительно вели себя странно — они как-то неестественно замерли, не шевеля даже хвостом или ушами, и напоминали бы статуи, если бы не дрожали так, словно повидали самого черта. Судя по всему, животные сильно нервничали. Дабы не испытывать судьбу, я велел ехать, но, оглядевшись напоследок, заметил на краю горизонта возвышавшуюся постройку.
— Что это?
— Церковь, — упавшим голосом ответил кучер.
— Трогай.
Он попытался меня отговорить, дескать, ничего особенного, обычнейшая церковь. Однако меня интересовало это здание не само по себе, а как часть местного пейзажа — нечто в духе английских романов сестер Бронте. Также я надеялся поживиться интересными преданиями, которые, по-видимому, и пугали моего кучера.
Мы свернули влево и по узкой дорожке стали аккуратно взбираться на холм, окруженный с одной стороны болотом, с другой — оврагом. Лес теперь лежал позади и ниже нас, поэтому ветер всей мощью своей обрушился на несчастных путников. Я взглянул на торфяники: чахлые островки растительности тонули в мутной стоячей воде, кое-где покачивались невысокие деревца, и по-прежнему не было ни души, — воистину, гиблое место.
Поднявшись, мы очутились возле церкви, стоявшей прямо на краю холма. Это был скромный однопрестольный прямоугольник из камня, как оказалось, довольно нелюдимый: тропинка, ведшая к парадному входу, едва-едва выглядывала из-под травы. Однако за могильными плитами, которые я пересекал, сошедши с брички и двинувшись к церкви, явно кто-то заботился. Постучав в двери и убедившись, что никто мне не откроет, я отправился на задний двор. Огибая угол, я услышал характерный звук и не удивился, когда обнаружил копавшего могилу гробовщика. Подле него лежали фонарь, ибо дело шло к сумеркам, и круг веревки.
Не желая прерывать своим появлением столь скорбное занятие, я попытался незаметно уйти, но наступил на ветку, упавшую с голого уже дерева. Копавший обернулся, и тут же стало ясно, что передо мной не гробовщик, а сам священник. Его выдавала черная ряса, видневшаяся из-под расстегнутого зипуна.
— Что вы здесь делаете? — спросил он.
Я ответил, что немного заблудился и хотел бы найти ночлег. Он махнул рукой:
— В городе есть гостиница, — и отвернулся, продолжив рыть могилу.
Тогда я выложил все как есть: сказал про каталог, про решение отца, про то, что хотел бы запечатлеть удивительный здешний пейзаж. Понимая, что мои слова не производят на него должного впечатления, я намекнул, что после публикации, скорее всего, увеличится число его прихожан да и местные власти будут проявлять больше интереса.
— Здесь не ищут славы, — ответил он, воткнув лопату в землю. — Даже наоборот. А впрочем... у самих прихожан и спросите, что хотите знать.
Он пошел в сторону хозяйственных построек и вскоре скрылся в сарае, успев заметить напоследок:
— Только они не любят...
Чего они не любят, я уже не расслышал. Но не стоило особого труда догадаться, что пришельцев в здешних краях не жалуют. В этом я убедился, когда мы прибыли в город: редкие прохожие, завидя нас, либо сворачивали на другую улицу, либо отворачивались и ускоряли шаг. Ни один из них не откликнулся на просьбу о помощи, которая нам требовалась, ибо поиск гостиницы, на удивление, оказался не таким уж легким занятием. Мы катили наугад, путаясь в улочках и затейливых переулках. В большинстве домов ставни были закрыты, дым из труб если и вился, то почти незаметно, как бы крадучись. Лишь случайно наткнувшись на будочника и расспросив его, нам удалось выбраться к гостинице.
Нижние этажи ее, отведенные под лавки, заколотили много лет назад, и мне подумалось, что мы будем единственными постояльцами. Хозяин встретил нас более ласково, чем все прочие, но притом странно переминался с ноги на ногу, словно тяготясь нами. Стараясь не думать о странностях дремучей провинции, я велел отнести мои вещи в комнату и подать ужинать.
Вечер прошел в тягостном молчании. Разговорить владельца двора мне не удалось, и я погрузился в собственные мысли. Внезапно их оборвал вой собаки вдалеке, и тут же мне стала ясна причина всеобщей печали. Я спросил, кем был тот человек, которого хоронят, из-за весь город погружен в глубокую скорбь. Хозяин вздрогнул: «Какой человек?». Я рассказал ему о случае возле церкви, и он, побледнев, ответил, что ему ничего не известно. Затем под каким-то предлогом вышел на улицу.
Закончив ужин чашкой кофе, я поднялся на второй этаж, но прежде, чем скрыться в своей комнате, обратил внимание на ряд картинок, висевших на обеих стенах коридора. То была непритязательная галерея городских пейзажей, выполненная, скорей всего, местным умельцем. Вот аляповатые домишки на главной улице, вот та самая, безбожно искривленная художником, будка, вот чересчур ярко раскрашенная гостиница, а рядом — веселые точки людей, какое-то народное гуляние... Не хватало лишь одного этюда, о чем свидетельствовало темное пятно на обоях. Что было на этом изображении, гадать не приходилось.
Войдя в комнату, я первым делом подошел к окну. Город был расположен на холме в форме месяца: гостиница лежала на одном его крае, церковь на другом — они смотрели прямо друг на друга — а между ними, в углублении месяца, густела болотная тьма. Словно океан простирались передо мной торфяники, уходящие в лесные массивы. Дождь затих; небо продолжало чернеть, и вскоре пейзаж померк — слабо виднелся лишь силуэт каменной коробки с крестом.
Я поставил на стол свечу, достал бумагу, чернила с пером и принялся записывать свои впечатления за день. Я работал где-то до полуночи, когда услышал тихий, но резкий звук — ружейный выстрел. Следом еще один. Я кинулся к окну, но там по-прежнему невозможно было ничего разглядеть, ибо луна тщательно скрывалась за густыми тучами. Спустя некоторое время маленькое окошко второго этажа церкви загорелось тусклым желтым светом. Тогда же в мою дверь постучали. Я сказал: «Войдите». Ответа не последовало. Через мгновение стук раздался вновь. Прихватив свечу, я вышел в коридор — тот был пуст. Что-то, однако, изменилось. Взглянув внимательно на галерею, я обнаружил новую, точнее, недостающую картинку — она изображала городскую церковь и была сделана все тем же художником, вот только наивной жизнерадостности, присущей остальным его работам, здесь не было и в помине.
Мрачное здание высилось над городом как зловещая цитадель некоего чудовища, на улицах творилась безумная вакханалия — скелеты отрезали головы мужчинам, предавались утехам с женщинами, ловили детей и садили их на повозки из человеческих костей; вдалеке, по-видимому, со стороны болот шла целая армия мертвецов. Все это напоминало уменьшенную копию полотна Брейгеля «Триумф смерти».
Картинка висела неровно, и когда я подправил края, из-за нее выпал мятый листочек. Он оказался вырванным из молитвенника — весь печатный текст был замалеван черной краской, поверх которой красным вывели надпись: «Да придет царствие Твое».
Право, мне стало жутко. Уж не для меня ли это послание? Не знак ли, чтобы я убирался из города и не совал нос в чужие дела?
Раздался новый выстрел. Скоро одевшись и захватив маленький револьвер, я выбежал на улицу и помчался в центр. Лишь благодаря Провидению мне удалось не заблудиться в кромешной темноте и прибыть к будочнику. К несчастью и ужасу моему, его не было на месте. Окликнув его два раза, я ринулся к церкви, справедливо полагая, что священнику угрожает опасность со стороны горожан, решивших по некой причине устроить самосуд и потому показавшихся мне столь нелюдимыми.
Дома, погруженные во мрак, то сжимались, то расступались передо мной. Иной раз казалось, что вторые и третьи этажи склоняются книзу, дабы загородить дорогу, а то вдруг они выгибались назад, готовые переломиться пополам — это фантасмагорическое видение могло свести с ума кого угодно.
Наконец, появилась черная громада. Я перевел дух у кладбищенской дорожки и осторожно пошел вдоль каменных надгробий. Возле угла здания я остановился, так как луна выглянула из-за лохматых туч, а быть замеченным прежде положенного мне совсем не хотелось. Рядом с давешней могилой стоял священник. Он усталым голосом пробормотал коротенькую молитву и принялся спешно орудовать лопатой. В какой-то момент он замер, прислушиваясь. Я также напряг свой слух и смог различить только рычание и бултыхание, словно зверь барахтался в воде. Священника это встревожило. Он отбросил лопату, взял ружье, лежавшее подле, и скрылся в проходе между сараем и церковной стеной.
Достав револьвер, я последовал за ним и вскоре очутился на тропинке, спускавшейся прямо к торфяникам. Священник приблизился к краю болота и поднял оружие. К нему брел странного вида человек — руки его безвольно болтались, ноги он почти не поднимал, голова свисала на груди. Похоже было, что именно он издавал то утробное рычание. Подойдя к мужчине с ружьем, человек оживился и попытался не то обнять, не то напасть на него, однако неожиданно священник выстрелил, затем прикладом оттолкнул незнакомца подальше. Мертвое тело с плеском упало в воду, убийца же, выждав немного, воротился назад.
Пока он поднимался, я успел спрятаться под навесом дровяника и оттуда проследил, как он окончательно закапывает могилу и исчезает в церкви через неприметную дверь на заднем дворе.
Мысли мои находились в совершеннейшем беспорядке. Тот, кого я считал жертвой, был, на самом деле, хладнокровным душегубом или того хуже — кровавым безумцем! Я разрывался между желанием бежать в город поднимать тревогу и желанием самолично схватить преступника — тем более что в моем распоряжении имелись оружие и фактор внезапности. Как бы ни был силен инстинкт самосохранения, выбор я сделал в пользу второго варианта. Когда будете судить меня за трагический конец этой истории, не забывайте принимать во внимание мои молодость и самонадеянность!
Я проник внутрь здания — несколько свечек горели вокруг алтаря, ломая тень стоявшего на нем миниатюрного распятия. Свернув направо и поднявшись по лестнице на второй этаж, я наткнулся на узенький коридорчик, из дальней комнаты которого по полу стелился свет и доносились слабые всхлипывания. Держа револьвер наготове, я ступал по каменным плитам, внутренне содрогаясь от производимого ими гулкого эха. Когда в лужице света выросла моя тень, я бросился в комнату с криком: «Не двигаться!». Однако от увиденного я остолбенел и чуть не выронил пушку.
Старик, опустив плечи, сидел за массивным столом, заваленным грудой книг, и прикладывался к бледной бутылке, а из глаз его текли крупные слезы. Поначалу он даже не заметил моего присутствия; лишь когда я повысил голос, поднял на меня глаза и как ни в чем нибывало продолжил выпивать. Я сказал, что был свидетелем его злодеяний и потому намерен его обезвредить, дабы передать властям.
— Ты не понимаешь, — ответил он. — Ты не понимаешь.
Священник взял со стола раскрытую книгу и произнес: «И царство мертвых возвратит вверенное ему, что оно получило, и преисподняя отдаст назад то, что обязана отдать». На коричневой обложке полустертой позолотой значилось: «Книга Еноха». Он подошел к небольшому шкапчику, вытащил толстую амбарную тетрадь и жестом предложил подойти. Я приблизился, держа его на мушке, хоть и не представлял, чем может навредить безоружный старик.
— Здесь история этих болот, — сказал он, — история того ужаса, что внушает мне мысль о бессилии бога пред вратами преисподней. Это страшная мысль, но, сколько бы я ни отгонял ее, она вертится в моей голове, не давая мне передышки, ибо я видел то, что не должно видеть, что противно самой идее человеческого существования.
Сказавши это, он не умолк, однако дальнейших слов я уже не разобрал. Не опуская револьвер, я между строчек прочитал следующий отрывок: «15... год от Рождества Христова. Господи Боже Всемилостивый, не оставь раба своего в этот поистине трудный час и дай мне сил для борьбы с лукавым, вознамерившимся погубить род людской.
Сегодня, когда я отслужил вечерню и отошел ко сну, некто, не назвавшись, постучал в ворота сей обители. Тяготясь мыслью о разбойниках, я все же спустился и открыл незваному гостю, который тотчас, со звериным рыком, набросился на меня. Призвав на помощь пресвятую Деву Марию, я сумел воспротивиться злому натиску — я поднес крест к самому лица демона, и того изнутри поразил небесный огонь. Позднее, разглядывая создание, я заметил, что облик его напоминает облик обычного человека, пораженного неким недугом, вроде проказы или оспы. Еще я ощутил запах тлена — чем бы ни было это чудовище, когда оно постучалось в мою церковь, оно было уже мертво.
Я должен скорей написать Митрополиту, дабы получить указания и благословение на борьбу с Диаволом».
Другие записи рассказывали примерно о том же, менялись лишь даты да почерк. Я пролистал до конца — на последних страницах были аккуратно вклеены схемы человеческого тела, вырезанные из анатомических учебников.
— Эти болота виной всему, — сказал старик. — Я и мои предшественники вот уже несколько веков сражаемся с кадаврами — и с каждым столетием их становится все больше и приходят они все чаще.
Видя мой недоверчивый взгляд, он добавил:
— Я слышал, на мое место едет другой священник. Бедные горожане! Думают, что их отец совсем обезумел. Но я не стану противиться. Моя цель — передать знания и миссию новоприбывшему, чтобы уже он стоял на страже... Тихо! — он схватил меня за руку. — Ты слышишь?.. Они идут!
Священник попытался выбежать — насилу мне удалось воспрепятствовать этому. Я сказал, чтобы он сидел здесь и ждал исправника, после чего вышел из каморки, закрыл дверь и подпер ее находившейся у стены скамьей. Даже спустившись на улицу, можно было различить, как пленник кричит и молотит кулаками по дереву: «Они идут! Они идут!». Пока я несся через весь город, успела выглянуть ярко сиявшая луна. Примчавшись к будочнику и отправив того за властями, я вместе исправником поехал на лошади к церкви.
Надгробия оказались повалены, словно их выкорчевал великан, могила же была невероятным образом разрыхлена и повсюду виднелись комья сырой земли. В здании на первом этаже кто-то близ алтаря устроил костер — ворох бумаг и книг, которые до этого мне показывал священник, горели синим пламенем. Однако еще более ужасное зрелище ждало нас выше. Скамья была отброшена, дверь распахнута, а каморка... ее словно вымазали в крови и украсили кусками человечьего мяса — оно было там повсюду, как на скотобойне, куда ни глянь, везде лоскуты красной блещущей плоти. В углу, возле растерзанного тела старика, стояло на четвереньках некое существо, напоминающее не то человека, не то большую собаку, и было слышно, как оно поедает святого отца... Я не мог сдерживаться, меня стошнило.
Уже в полдень я мчался прочь из этого дьявольского города.
P.S. Много позже стало известно, что вскоре после моего отъезда в городе вспыхнула эпидемия, а следом за ней бунт — ибо ни один врач не пришел на помощь страждущим. Посланные Петербургом войска расправились с зачинщиками и объявили карантин. Те немногие, что пережили его, затерялись где-то в стране, и город окончательно опустел. Однако солдат не вернули в казармы — по какой-то причине их оставили в качестве гарнизона в этом богом забытом месте около богом проклятых болот.