Стуканцы
самое ужасное, что я не могу сказать точно, что я придумываю, а что вспоминаю
***
Дом наш стоял на краю деревни, и поэтому из окна кухни были видны лесистые холмы, за которыми находились старые шахты. Каждый вечер мама, моя посуду, неотрывно глядела туда, словно надеялась увидеть, как по дороге с холмов спускается моя сестра. Но багровый закат мерк, и леса погружались во тьму. Мама никогда не гасила свет на крыльце, представляя его маяком для заблудившейся дочери. После захода солнца она приходила в мою комнату, но не желала спокойной ночи, как раньше, а просто садилась на край кровати и молчала — ждала, пока я заговорю, и, не дождавшись, уходила к себе. Когда в родительской спальне она вдруг вскрикивала во сне, и папа принимался ее утешать, я начинал плакать, проклиная самого себя и давая обещания: то найти сестру, пусть даже ценой своей жизни, то сбежать из дома, чтобы не служить маме горестным напоминанием о пропавшей. А до тех пор я старался не попадаться ей на глаза, ибо если это случалось, то она буквально впивалась в меня взглядом, полным горя и, как мне казалось, злости. Она надеялась, что я, наконец, скажу ей, где прячется ее маленькая девочка, однако я не мог ответить на этот вопрос, хотя и пытался, пытался едва ли не до умопомрачения вспомнить, что случилось в тот ужасный день.
***
С самого утра на небе висели серые тучи. Родители отправились по делам в город, мы же, едва проснувшись, побежали на улицу. Любимой нашей игрой были прятки, вот только мы так хорошо изучили все потайные места дома и сада, так хорошо знали каждую нишу и каждый закоулок, что это занятие нам быстро наскучило. Тогда сестра предложила прогуляться до заброшенных шахт, сказав, что там, наверняка, найдется много мест, где можно будет спрятаться. Я сомневался, ибо родители строго-настрого запретили даже подниматься на холмы, но моя сестра была настоящим бесенком, во что бы то ни стало претворяющим свои задумки в жизнь. Из гаража мы стащили папин фонарик, который мог нам пригодиться, и отправились в путь.
Вдруг небо прочертили первые молнии, прогремела гроза, и я остановился, решив, что пора возвращаться, однако сестра пустилась бегом, дразня и подтрунивая надо мной. Я бросился ее догонять, и мы уже миновали холмы, когда хлынул дождь. Она укрылась под высокой сосной и помахала мне. Испугавшись, я ринулся изо всех сил, крича на ходу, чтобы она ушла от дерева, но она продолжала махать и смеяться. Внезапно она замерла, обернулась, словно кто-то ее позвал, и пошла в сторону синего вагончика, в каких обычно сидят сторожи. Поднявшись на ступеньки, она неуверенно остановилась и, видимо, собралась вернуться, но в это мгновение дверь отворилась, и моя сестра исчезла внутри. Вскоре раздался визг, потонувший в небесном грохоте.
Подлетев к двери, я задолбил в нее кулаком, тщетно пытаясь дозваться сестры. Дождь, между тем, превратился в настоящий ливень: лес шипел и трещал, будто кто-то проигрывал старую аудиозапись; на земле мгновенно образовались лужи. Я осмотрелся и, обнаружив небольшое полено, подтащил его к фронтальной части вагончика, затем взобрался поверх и заглянул в тусклое, пыльное окно. Поначалу я не видел ничего, кроме тьмы, но потом в ней стал вырисовываться силуэт чего-то едва движущегося. Новая вспышка молнии, сопровождаемая оглушительным громом, осветила внутри нечто черное и бесформенное, которое — о, ужас! — смотрело прямо на меня. В страхе я отпрянул, полено подо мной пошатнулось, и я рухнул наземь.
***
Больше о том дне я ничего не мог вспомнить. Родители нашли меня лежащим без сознания в совершенно пустом салоне вагончика, сестры же нигде не было. Моим словам о странном существе никто не поверил, и несколько недель в окрестных лесах продолжались поиски, пока власти не решили, что ребенок погиб в заброшенных шахтах. Памятуя о давнем обрушении и шестидесяти горняках, чьи тела так и не были найдены, спуститься туда никто не отважился.
В конце концов, потеряв надежду, папа заказал каменное надгробие, и в маленькой могиле мы похоронили пустой симпатичный гробик. На кладбище мама держалась и старалась не плакать, но когда мы вернулись домой, она набросилась на меня с упреками: почему я бросил свою сестру, почему не следил за ней, ведь я знал, что она не такая, как другие дети, что ей нужное особое внимание, что... В ответ я лишь рыдал и просил прощения.
Затем в нашем доме воцарилась тишина. С мамой мы больше не обмолвились ни словом. Однажды я стал свидетелем того, как папа пытался убедить ее, что в трагедии нет моей вины, но она все твердила: «Он оставил ее, он должен был следить за ней, а он оставил ее». Я лежал в соседней комнате и страдал так, как только может страдать не любимый родной матерью сын. Долгими ночами я строил планы побега и мести виденному мною чудовищу. Однажды я сделал копье, примотав к длинной палке остро наточенный нож, но стоило мне взглянуть в сторону холмов, силы тут же покинули меня — я боялся возвращаться туда.
***
Время шло. В одну из ночей, когда мне особенно не спалось, я услышал на кухне шум, словно кто-то скребся под полом. Я сел на кровати, и в то же мгновение потянуло холодом, хотя за мгновение до этого было тепло, если не сказать — жарко. Внезапно мою комнату озарил яркий свет, я зажмурил глаза, а когда открыл их, понял, что светит фонарик: его луч стелился по старым половицам, исчезая в глубине кухни. Пару раз он моргнул, будто призывая меня. Я встал и, стараясь не шуметь, проследовал за ним. Фонарик погас, и меня окутало мглой, так что в первые секунды я ничего не мог различить. Постепенно глаза привыкли к темноте, я осмотрелся, ничего особенного не замечая.
Вдруг откуда-то снизу раздался смешок, после чего до боли знакомый голос произнес мое имя. Я взглянул себе под ноги и остолбенел от испуга: из погреба, приподняв крышку одной рукой и опершись об пол другой, выглядывала моя сестра. Поняв, что я сейчас, закричу, она приложила палец к губам и сказала, чтобы я не будил родителей, так как ей разрешили повидаться только со мной. И вообще, прибавила она, я не должен никому об этом рассказывать, иначе ей запретят приходить.
Я опустился на колени и принялся умолять ее вернуться, говорил, что мама очень сильно переживает и плачет каждую ночь, но сестра отвечала, что теперь она всегда будет жить под землей, и просила за нее не волноваться: ее и других детей никто не обижает — они целыми днями играют в прятки. Правда, всякий раз кто-нибудь теряется в коридорах и не может найти дорогу обратно, но другие развлечения им запрещены.
Неожиданно послышался далекий гул, прерываемый тяжелыми ритмичными ударами. Казалось, это нарастающая буря раскачивает огромный колокол. Сестра испуганно обернулась, прошептала: «Пока», — и скрылась прежде, чем я успел ей ответить. Я приподнял крышку погреба, но тут на кухню зашел отец.
Я не стал ему ничего говорить, хотя меня и трясло мелкой дрожью. Я подумал: что, если я схожу с ума? Я лег в постель, пробуя убедить себя в нереальности произошедшего, однако явственно слышимый гул доказывал обратное — он порождал в моем напряженном сознании всевозможных монстров, и до самого утра я мучился кошмарными сновидениями. Однако этот подземный шум преследовал меня и днем: стоило замереть на месте и прислушаться, как доносились легкие, едва уловимые звуки шевелящихся под земной коркой чудовищ.
Через неделю история повторилась: внезапный холод, мерцающий фонарик и выглядывающее из погреба лицо сестры — на сей раз она просила рассказать, что нового в школе и как поживают ее друзья. Так мы стали видеться с ней почти каждое воскресенье. Она редко говорила о себе, больше любила слушать истории обо мне и папе с мамой. Я, как мог, удовлетворял ее любопытство, обязательно добавляя, что скучаю по ней и жду ее возвращения, на что она грустно покачивала головой. Вообще же, она обычно не казалась напуганной или несчастной, лишь единожды я видел слезы на ее глазах: один мальчик, с которым она хорошо подружилась, недавно спрятался так, что его не смогли найти — другие дети шептались, что мальчика, наверняка, съели. Тут наш разговор, как всегда, прервал тяжелый набат, и моя сестра скрылась в подземелье.
***
Потом я уехал из деревни и долго не возвращался. Я поступил в институт на историко-краеведческий факультет. Довольно быстро мне удалось добиться хорошей стипендии и обходиться без родительской помощи. Это было несложно, так как я с головой окунулся в учебу, а все свободное время проводил в университетской библиотеке, изучая старые газеты и древние учебники. Сразу завести приятелей у меня не получилось, о чем я не жалел, ибо чувствовал себя обязанным разгадать ужасную тайну моего детства.
Я выуживал малейшие упоминания о нашей деревне, о заброшенных шахтах и о произошедшей на них трагедии: в один прекрасный день, без какой бы то ни было явной причины, разом обрушились все тоннели, вся система ходов и выходов, погребя под собой десятки мужчин и нанеся, тем самым, нашему краю глубочайшую рану. Во время этих поисков я случайно набрел на информацию о мифическом народе — стуканцах, что живут в горах и под землей и нередко встречаются с людьми: иной раз чтобы заключить с ними сделку, а иной раз — чтобы напакостить им. Но сведений этих было так мало, и все они так противоречили друг другу (то стуканцы обитали в горах Германии, а то на Уральском хребте; то они изображались безобидными работягами, а то кровожадными монстрами; то они обменивались с горняками различными дарами, а то похищали и съедали их детей), что я не знал, чему верить, отчего отталкиваться и как вести расследование.
Впрочем, постепенно оно стало мало занимать меня: в городе я не виделся с сестрой и в городе меня не преследовал шум подземелий. В определенный момент я понял, что начал забывать (вернее, старался забыть), как выглядит моя сестра и как, к слову, выглядят мои мать с отцом. Существовали ли они вообще когда-нибудь в моей жизни?
Время шло, и из студента-одиночки я превратился в преподавателя, окруженного дружелюбными коллегами, близкими приятелями и любящей семьей — своей собственной семьей, в которой никто не умирал, никто никого не проклинал и никто ни за кого не собирался мстить.
***
Спустя десять лет мой покой был нарушен письмом, сообщавшим о кончине родителей. Потрясенный, я снова и снова прочитывал ровные строчки: «Вынуждены вам с прискорбием сообщить...», — и вспоминал прошлое, от которого хотел скрыться.
На работе я взял отгул по семейным обстоятельствам, родным сказал, что еду в командировку, а сам уехал в почти вымершую деревню, на краю которой стоял одинокий покосившийся дом.
Я обошел двор и заросший сад, обыскал гостиную и родительскую спальню, не найдя в них ничего, кроме ветхой мебели да пары пыльных икон в углу, затем направился в свою комнату. Выцветшие обои свисали вдоль стен, пружинистая кровать была аккуратно застелена, две подушки, как принято в деревнях, лежали на ней под углом. Мне казалось странным и немного даже страшным, что я не испытываю положенных чувств: горя и печали. Мною владели лишь тоска и желание скорее убраться отсюда.
Но едва я развернулся, мне в лицо ударил луч света. Я зажмурился, отступил назад; луч погас, и спустя мгновение на кухне стали вырисовываться открытый погреб и глядящий оттуда прямо на меня скелет: бледная луна в окне освещала его бурые кости с налипшими местами кусками черного мяса.
— Почему ты оставил меня? Ты должен был следить за мной, а ты оставил меня, — прошелестел скелет.
Но ведь я не виноват, что я мог сделать?
— Я ждала, что ты вернешься и спасешь меня, мне здесь было так страшно.
Но ведь и мне было страшно!
— Ма-а-ама, я так хочу к ма-а-аме, — проревело существо.
— Прости, — ответил я, — мама умерла.
Погреб внезапно захлопнулся, кухню окутала мгла. Откуда-то издалека донесся визг, который оборвал раскатистый гром. Я словно попал в прошлое и, подчиняясь интуиции, попытался его изменить. Я откинул крышку и спустился по шатким ступенькам — в погребе было необычайно холодно, пахло сыростью и тленом. Согнувшись, я ощупал стенки, надеясь найти потайной лаз; что-то подвернулось мне под ноги, и, подняв это, я увидел фонарик, тот самый, что десять лет назад мы взяли с собой, направляясь к шахтам. Я включил его: лампочка слабо, но горела, и с помощью нее мне удалось обнаружить в закутке небольшой промежуток между полом и фундаментом. Убрав банки с почерневшими овощами, я с большим трудом протиснулся туда, стараясь отогнать мысли о том, что будет со мной, если дом вдруг осядет.
Около получаса я полз сквозь пыль и паутину, мелкие камни и комья земли, пока проход не расширился, и я не очутился в тоннеле. Фонариком я осветил его низкий свод и узкие стены, затем сделал пару шагов к видневшемуся вдали повороту. Неожиданно забил неведомый колокол, оглушая меня и сотрясая все вокруг. Я зажал уши руками, фонарик упал, и в разлившейся по земле луже света вырос бесформенный силуэт, немедля направившийся прямо ко мне. Я бросился в обратную сторону, не разбирая бесчисленных тоннельных разветвлений. Но сколько бы я ни бежал, я ощущал, как неотрывно движется за мною неведомое чудовище.
Вскоре я оказался в коридоре, где находилось множество деревянных дверей с зарешеченными окошечками: некоторые из них были распахнуты, из других доносились стоны, смех и мольбы о помощи. На одной из развилок этого лабиринта я споткнулся, упал и на четвереньках, не разбирая, влетел в первую попавшуюся камеру с открытой дверью, которую тут же захлопнул и прижался к ней спиной. Существо проползло мимо, однако я, сидя в кромешной темноте, еще долго не решался пошевелить хоть пальцем.
Когда опасность миновала, я напряг зрение, пытаясь понять, где нахожусь. Мне показалось, что напротив меня находится еще один выход, и я осторожно двинулся в ту сторону, очищая себе путь от каких-то обломков. Стоило мне пересечь камеру, как послышались легкий треск и шелест; внезапно зажегся яркий желтый свет, и я увидел вокруг себя сотни детских костей и черепов, которые глазели прямо на меня черными дырами и скалились уродливыми зубами. Когда все они, похожий один на другой, начали грохотать то голосом сестры, то голосом матери: «Ты оставил меня ты оставил ее ты оставил меня ты оставил ее», — я закричал от ужаса, который невозможно выразить словами и который буквально свел меня с ума.
***
Очнулся я уже в больнице. Врач сказал, что рабочие, пришедшие разбирать завал в старых шахтах, обнаружили меня в синем вагончике. Чувствуя, как на затылке поднимаются волосы дыбом, я спросил: «Они решили открыть шахты?». «Да», — было мне ответом.
***
из окна моей палаты видны невысокие горы
***
и иногда я слышу смех
Из-под земли