Одинокий узник
Внезапно мне стало лучше. Кошмары и бредовые видения, преследовавшие меня, наконец, отступили. Мой разум прояснился, и, Боже, как приятно снова чувствовать здравую логику своего рассудка и трезвость ума. Словно небо, затянутое тучами, распогодилось, и солнце разом осветило все вокруг. Никогда не наблюдал за собой ничего подобного и тем более рад, что проклятый недуг оставил меня в покое. Однако нет уверенности, что подобное не повторится, и потому я оставляю эти записи, в первую очередь, для самого себя, дабы в следующий раз, когда мое сознание поглотит безжалостная мгла, я бы мог вернуться, ориентируясь на них, как на пусть слабый, но все же лучик света.
***
Прошло уже около года, как, сосланный соотечественниками, я живу на этом Богом забытом острове где-то посреди океана. Небольшой, всего семь километров в длину и пять в ширину, он в свое время сослужил немалую службу проходящим мимо морским судам — на северной скалистой стороне его возвышается старый маяк. Но позднее торговые пути изменились, и ветшающий маяк стал таким же одиноким узником этого острова, как и я.
До помутнения рассудка дни текли мои однообразно: утром я прогуливался вдоль песчаного берега, после чего завтракал и садился писать; после обеда я покидал рыбачий домик, в котором теперь обитал, и отправлялся к маяку.
По едва видной тропинке я пробирался сквозь лесную чащу, взбирался на скалы и замирал, каждый раз замирал, потрясенный диким шумом прибоя. Океан бесновался словно чудовище, волны бились с такой силой, что казалось, земля дрожит под ногами, а жуткий рев ветра, пронизавшего до костей, заглушал все вокруг — здесь, наверху, я не мог расслышать даже собственные мысли. После умственного труда это было то, что нужно. Придерживая шляпу, я опирался на кирпичную стену маяка и неотрывно смотрел вдаль, ни о чем не думая. Лишь изредка, когда на горизонте показывались случайные корабли, я подходил едва ли не к самому краю уступа и с неясной мне самому надеждой провожал их взглядом.
Спустя пару часов я спускался на берег и со свежей головой опять брался за работу. Вечера я проводил у камина, перечитывая написанное, делая пометки и исправления, да прямо так за бумагами и засыпал.
Одиночество, скудная пища и совершенное неведение о происходящем на материке — все это самым плачевным образом повлияло на мое сознание, ослабевшее от тоски и давшее трещину, незаметную сперва, но превратившуюся вскоре в глубокую пропасть.
***
В тот вечер я задремал раньше обычного. Резкий стук в дверь разбудил меня. Я вскочил, едва не опрокинув плетеное кресло, и застыл недвижно. Стук повторился — сердитый удар кулаком в дверь, будто кто-то после долгой прогулки возвратился домой и нашел его запертым изнутри.
Огонь в камине поутих, но я не подкидывал дрова, напряженно вслушиваясь в пустоту.
У меня ни разу не возникало сомнений в том, что я живу на острове один — я обошел его вдоль и поперек и не нашел ни одного мало-мальски подходящего убежища, кроме рыбачьего домика и маяка, на двери которого висел огромный ржавый замок. Поэтому нежданный гость встревожил меня не на шутку. Я взял со стола револьвер, подкрался к небольшому окну и осторожно выглянул наружу.
В темноте ничего нельзя было разглядеть; силуэт, который я поначалу принял за человеческий, оказался силуэтом дерева, растущего прямо у стены. «Быть может, это ветер, — пронеслось у меня в голове, — ветер шевелит ветвями». Я отошел на середину комнаты, и в то же мгновение раздалась серия гулких ударов, едва не выбивших дрожавшую дверь. Я подскочил к ней, отодвинул засов, с силой толкнул и сделал два шага назад, наведя револьвер на пустующую мглу.
Огонь вспыхнул от ворвавшегося внутрь ветра, разом осветив все вокруг. Что-то промелькнуло у порога, и, вздрогнув от неожиданности, я едва не нажал на курок. Ветер забушевал с удвоенной силой, сотрясая рыбачий домик так, что заскрипели доски и стены заходили ходуном. В то же мгновение что-то жутко зашипело, перекрывая все прочие звуки, и лишь минуту спустя я догадался, что это пошел дождь.
Яркая молния прорезала горизонт, и песчаная полоса с темно-синей морской гладью, рябившей от дождя, стали видны как днем. За молнией последовал раскат грома, за ним, еще сильнее и как бы наслаиваясь, последовал другой.
Вдруг все стихло. Резко поднявшаяся буря так же резко оборвалась. Стал слышен лишь треск костра в камине да отдаленный шум волн, бьющихся о скалы. Оцепенение мое спало, я опустил револьвер, чувствуя несказанное облегчение — все же незваный гость был только игрой моего воображения. Я пошел затворить дверь, но стоило мне к ней приблизиться, как она захлопнулась прямо передо мной с жутким грохотом. Мгновение я стоял ошеломленный, пока позади не раздался крик — стены будто обагрились кровью, пропитавшийся ею же воздух накалился до такой степени, что дышать стало невозможно — так могло кричать лишь агонизирующее доисторическое чудовище.
Я обернулся и то, что я увидел, повергло меня в такой ужас, который мои записи, как бы я ни старался, не способны передать.
***
Э т о черной пеленой зависло прямо перед камином; темное расплывчатое пятно, оно медленно меняло свои очертания, пока, наконец, не обрело окончательную форму, точнее, силуэт, принадлежащий на этот раз, вне всяких сомнений, человеку. Несмотря на то, что силуэт, как я уже сказал, закрывал собою камин, я хоть и смутно, но все же мог различить огонь сквозь него.
Я зажмурился, надеясь, что и это наваждение сейчас же пройдет. Но ужасный крик повторился, я открыл глаза и увидел, как существо словно скорчилось в муках, а затем, издав еще один вопль, бросилось на меня.
Я выстрелил, однако пуля прошла насквозь, не причинив тому никакого вреда. Я кинулся к двери, едва не вышибив ее плечом, выскочил на улицу и побежал прочь от домика. Не помня себя, я мчался так — и это не казалось мне преувеличением — словно за мной черти гонятся. Лишь выбившись из сил, я остановился и от изнеможения упал на колени.
Полная луна, отражаясь в медленных водах океана, освещала туманный берег.
Тяжело дыша, я оглянулся — ни одно чудовище или привидение не гналось за мной. Кругом было так тихо, что казалось невозможным, будто я только что встретился со сверхъестественным. Я по-прежнему не верил в это и в то же время хотел верить, ибо поврежденный рассудок страшил меня сильнее поврежденной реальности.
***
Но пора было возвращаться. Не торопясь я побрел к своему — уже бывшему — убежищу, бывшему, ибо теперь, после столь вероломного нападения неизвестной мне враждебной сущности, о надежности и безопасности старых стен не могло быть и речи. Я шел нарочито медленно, отдаляя возможную встречу с противником, и, хоть мне и не хотелось в этом признаваться, я был готов, заметив даже малейшую опасность, тут же укрыться и не выходить на прямое столкновение до тех пор, пока не разберусь с природой моего врага. Однако приблизившись к рыбачьему домику, я нашел его вполне мирным — никаких признаков жизни — т о й или этой — не было. Тревога все же не покидала меня. Я решил поначалу дожидаться утра, но, окинув взглядом побережье, темные воды океана и непроницаемую лесную чащу, сделал вывод, что бродить по местности, где за каждым деревом или камнем может таиться угроза, не представляется более безопасным, чем укрыться в четырех, хотя бы и ветхих стенах. Потому, скрепя сердце, я вошел в рыбачий домик.
Дверь оставалась мною же впопыхах открытой. Внутри царил беспорядок: кресло и кровать были перевернуты, дрова в камине раскиданы, мои сундуки открыты, а пол оказался устелен бумагами. Десятки, сотни листов лежали тут и там, словно неведомый гость рыскал в поисках какого-то определенного документа. Поддавшись скорее инстинкту, нежели здравому смыслу, я поднял один лист и разглядел его: он был весь расписан, так что поначалу я принял его за собственную работу. Однако вглядевшись, я различил надписи и со вновь пробудившимся иррациональным ужасом обнаружил, что исписан лист не моей рукой. Правда, разобрать содержание не представлялось возможным, поскольку для этого пришлось бы разжечь камин, а у меня не осталось сил. Я поставил кресло в дальний угол так, чтобы видеть дверь и быть при этом защищенным с тыла, после чего присел и стал заряжать пистолет.
Завыл ветер, снова зашипел дождь. Эти двое словно бы аккомпанировали друг другу, играя зловещую природную симфонию. Слушая музыку ночи, я сидел, держа дверь на прицеле, и вспоминал — вспоминал все что угодно, лишь бы как-то скоротать время до утра. Мне думалось, что после таких злоключений я даже задремать не смогу, но сон предательски завладевал мной. В какой-то момент я увидел силуэт на пороге и тут же очнулся — было тихо, лишь ветер и дождь бушевали на улице. Усталость взяла свое, я не выдержал и заснул. Изредка я вздрагивал от неясного ощущения, будто кто-то светит на меня, пытаясь пробудить. Однако заставить себя открыть глаза я уже не мог. Только позднее я понял природу испытываемого во сне неудобства — в ту ночь на маяке впервые зажегся огонь.
***
Я стараюсь быть предельно точным и вспоминать каждую деталь этого безумного кошмара. Прошло не так много времени с моего последнего приступа, и мне необходимо держать свой разум под железным контролем, ибо иной раз мне кажется... Боже, вдруг это было явью, вдруг это и была реальность? Нет, я должен избегать подобных мыслей, иначе возвращение на материк невозможно, и всю оставшуюся жизнь я проведу на этом заброшенном острове.
***
После той жуткой ночи я проснулся поздно. Уже светило полуденное солнце, когда я, наконец, пришел в себя. Природа словно позабыла о вчерашней буре: чистое небо, тихий океан и слабый бриз — ни малейшего признака непогоды. На едва гнущихся ногах я подошел к двери, по-прежнему открытой, вдохнул свежего воздуха и почувствовал себя несколько лучше. Я отложил пистолет и стал разглядывать бардак, что царил в рыбачьем домике.
Первыми на глаза попались листы бумаги: в шкафах, на полу, в камине — все было покрыто ими, и было очевидно, что-то искали, но что? Что могло быть у меня здесь? Только воспоминания. Но не поклялись ли те, кто изгнал меня, стереть любое упоминание о моем существовании? Кто ворошил прошлое, должное навеки исчезнуть? Я поднял случайный лист — от края до края, сверху и снизу, он был исписан одним лишь словом: «Мария». На другом листе было написано то же самое имя. Я перевернул не менее полусотни листов и везде увидел одно только имя. Мария.
Я не мог понять, что это значит. Ничего из моей жизни не связывало меня с этим именем. Я собрал всю бумагу и положил ее в камин, в котором тотчас развел огонь, после чего вышел из домика. Я находился в смятении и совершенно не понимал, что теперь делать. Владело ли мною безумие или же мир сошел с ума, не имело значения, поскольку в обоих этих случаях я был бессилен. И потому сопротивлению я выбрал созерцание.
***
Поднялся ветер, и небо засерело. Я отправился на свою обычную ежедневную прогулку. Преодолев лесную чащу, я вышел к маяку. Океан, притихший было, со злобой забился о скалы. Я глядел вдаль и пытался подавить желание встать на самый уступ и сделать один-единственный шаг вперед. Горизонт пустовал, и не оставалось никакой надежды на изменения.
Однако не это тревожило меня, не тревожили даже воспоминания о таинственном противнике — иное занимало меня теперь, то иное, что было мною упущено и что могло бы дать разгадку произошедшего. Что-то, что, казалось, находилось совсем рядом, но оставалось до сих пор незамеченным... Я обернулся.
Маяк!
Он беспокоил мой сон прошедшей ночью, хотя это и представлялось совершенно невозможным: впервые за все время моего пребывания на острове на маяке горел свет. Я подошел ближе и осмотрел дверь: ржавый замок казался нетронутым. Тогда, топча траву, я двинулся вдоль стен, надеясь отыскать потайной лаз, однако и эта попытка не принесла результатов. Этот странный маяк, загадочная Мария и чудовищный призрак — была ли связь между ними? Какое-то неясное ощущение владело мной, ощущение, что нечто близится к своему завершению. Несмотря на вопросы без ответов, чувствовалось, что разгадка близка.
Я решил дождаться темноты и отправился в рыбачий домик. Мое убежище пустовало, все было ровно таким, каким я его оставил. Это меня несколько взбодрило. Зарядив пистолет и приготовив простейшие инструменты, могущие мне понадобиться, я сел в кресло и так, глядя на берег через открытую дверь, провел время до тех пор, пока не опустились сумерки. Пошел мелкий дождь, что было некстати, но не могло изменить моих намерений. Дерево под окном зашевелило ветвями, дождь усилился, однако дверь я по-прежнему держал открытой.
Наконец, тучи сокрыли только-только взошедшую луну, камин догорел, и стемнело совершенно. Я ждал, не обращая внимания на шорохи и едва слышимые из-за дождя и ветра шаги за стеной. Ждал, уже не пытаясь балансировать на грани безумия и здравомыслия, а только доверившись Року, которому одному суждено было или окончательно лишить меня рассудка, или позволить выйти победителем из неравной схватки с моими старыми противниками.
***
Наступила глубокая ночь. Я сидел, будучи абсолютно недвижим. Кто-то ходил под окнами моего домика, не пробуя, однако, зайти внутрь, хотя дверь и была открыта — это показалось мне хорошим знаком и сильнее убедило меня в правильности выбранного решения.
Внезапно грянул гром, и в этот же миг комната вспыхнула и спустя мгновение вновь погрузилась во мглу. Я прильнул к окну: на маяке горел свет.
Дождавшись следующего озарения, я зажег ручной фонарь и стремглав покинул домик. Я пробирался сквозь лесную чащу, спотыкался и скользил в темноте, прикрывая фонарь плащом и ориентируясь более на вспышки молнии. Иной раз мне слышалось, что нечто следует за мной по пятам, тогда я замирал и оглядывался, пытаясь разглядеть тот самый силуэт. В определенный момент я словно бы засек его и тут же нажал на курок. Выстрел потонул в громовом грохоте и барабанной дроби дождя. Не дожидаясь ответного нападения, я с удвоенной силой ринулся к своей цели.
Взобравшись на вершину, я сбросил сумку, чтобы достать инструменты, однако увиденное остановило меня — дверь маяка была распахнута настежь. Я приблизился к зияющему проему и поднял фонарь. Никто не ждал меня на пороге. Тем лучше. Я вошел, закрыл за собой дверь и зарядил пистолет, после чего принял решение, в правильности которого не могу быть уверенным до сих пор.
Справа от меня винтовая лестница вела наверх, и было разумным подняться по ней, чтобы лицом к лицу встретиться с человеком или какой-либо сущностью, доставившей мне столько хлопот. Однако мне показалось, что там, наверху, находится что-то гораздо более страшное и что я увижу то, чего не должен видеть. Слева же стояла дверь, должная скрывать кладовую. Повинуясь инстинкту, я толкнул эту дверь и вошел внутрь.
***
Я подхожу к финальной части моего повествования, и, признаться, меня берет дрожь, когда я вспоминаю о произошедшем. Если даже малая толика этого является реальностью, а не бредом сумасшедшего, то лучше тогда окончательно забыться в мире фантазий.
За дверью оказалась лестница, которая вела уже вниз. Я спускался по ней невероятно долго, словно она упиралась во врата преисподней. Круг за кругом, ниже и ниже, я шел и шел, слушая только сквозняк и надеясь, что фонарь не погаснет внезапно, оставив меня одного в темноте. Наконец, не вытерпев, я окликнул смотрителя, и по странному совпадению за следующим поворотом лестница закончилась. Я очутился у входа в длинный коридор.
Это не было пещерой или даже отделанным туннелем, это был именно коридор, такой, какой чаще всего встречается в государственных учреждениях. По обе стороны коридора располагались железные двери с небольшими зарешеченными отверстиями на уровне головы. Я двинулся вперед, невольно цепляясь взглядом за эти решетки и пробуя разглядеть, что таится за дверями, но видел только беспробудную мглу.
Коридор, как и лестница, казался нескончаемым. «Если я не сплю, — думалось мне, — я уже давно покинул пределы острова». От мысли, что надо мной сейчас лежит толща мирового океана, мне сделалось дурно. Но я продолжал идти, пока не наткнулся на стену. Я поднял фонарь, освещая кирпичную кладку. На стене белой краской было выведено одно слово. Мария. Чудовищный рев раздался позади меня. Я обернулся, высоко держа фонарь и целясь во тьму. Рев усиливался, как тогда в рыбачьем домике, однако существо не появлялось. Мария. Что-то замелькало вдалеке. В самом начале коридора, откуда я пришел, забрезжил белый свет. Мария. Женский силуэт возник из ниоткуда и начал приближаться ко мне. И чем ближе он подходил, тем ярче становился коридор. Мария. Когда существо оказалось совсем рядом, оно издало вопль и бросилось на меня. В это же мгновение все вокруг озарилось и стало белым-бело.
Мария.
***
— Мария, вы с нами? Мария, вы слышите меня?
В лицо мне слепили лампой, отчего у меня кружилась голова.
— Да, доктор, я с вами.
— Как вы себя чувствуете?
— Мне... Мне нехорошо. Можно я прилягу?
Доктор кивнул, и меня проводили в палату. Я легла на постель и закрыла глаза. Боже, как хочется домой.
Плохо, очень плохо.
***
Внезапно мне стало лучше. Кошмары и бредовые видения отступили, и мой разум прояснился. Никогда не наблюдал за собой ничего подобного и тем более рад, что проклятый недуг оставил меня в покое. Однако нет уверенности, что подобное не повторится, и потому я оставляю эти записи, для самого себя, дабы в следующий раз, когда мое сознание поглотит безжалостная мгла, я бы мог вернуться, ориентируясь на них, как на пусть слабый, но все же лучик света.