Отче
"И пришли на место, о котором сказал ему Бог; и устроил там Авраам жертвенник, разложил дрова и, связав сына своего Исаака, положил его на жертвенник поверх дров. И простер Авраам руку свою и взял нож, чтобы заколоть сына своего."
***
После случая с отражением, я понял, что это не какая-то дрянь сидит за стеклом, а я сам.
***
Лес — единственное место, где я могу дышать полной грудью. Лес стоит на древних могильниках и языческих капищах, источающих зло и смерть. Чуть ли не под каждой сосной забит крест, дабы осенить знаменем поганые места. Впрочем, если знать, куда можно совать нос, то вероятность обрести приключений на свою жопу снижаются. Лес. Там я прекрасно ориентируюсь, знаю где что, одним словом — чувствую себя как дома. Недостаток только один и это — наличие Хромово. Он постарел: лицо осунулось, виски полностью посидели, ноги стали чаще подкашиваться.
Я читал ему Библию в слух. Во рту уже пересохло, горло першило, а язык заплетался. Я изо всех сил выговаривал замысловатые слова, щуря глаза, пока сквозь своё бормотание не услышал храп Хромого. Дрыхнит. На моих плечах доехал до избы — и уматался, скотина. Яков лениво открыл свои глаза, потянулся и вытаращился на меня.
— Чего земки свои тёмные на меня вытаращил? Спать вали к себе, а я в избе заночую. Но ты не думай, по утру за уши от перины оттяну.
Хотелось сказать ему что-то больно умное и колкое, но я как всегда промолчал. Спать не хотелось: мне было интересно почитать про жертвоприношение Исаака.
— Старший барин прихворал знатно. Дай бог, на месяц его хватит. Болезнь лёгочная так и сидит в груди, не отступает. Батюшка твой наведаться соизволил, — бесцеремонно поставил меня перед этим фактом он, — странно, ведь он тебя на дух не переносит.
— И что ему надо?
— Ты не обольщайся, от поместья тебе один хер останется. У твоего батька столько полюбовниц и по дитю от каждой. Только так и раздаст всё.
— А я? — не скрывая обиды, спросил я.
— Увидишь. Бог покажет. А теперь вали, — он устало выдохнул. Хромой осторожно и надломленно улёгся на скамью, а я смотрел на спящее тело и переваривал услышанное.
На плечо легла старческая рука. Я резко обернулся: знахарка. Стояла и улыбалась своим почти беззубым ртом.
— Чего тебе надо, старая?
— А ты кроме Хромого никого не слушаешь? — шёпотом спросила она, — а тебя он не учил, как надо себя вести? Хотя говорят, ты молчаливый, палкой из тебя слово не выбьешь. Слушать надо, что говорят.
Вот тут у меня уже вскипело. Настолько сильно, что я едва сдержал порыв желания сжечь всё к чертям: и село, и Якова, и часть леса, и соседей...
— Тебе оставшиеся зубы выбить?
Её морщинистое лицо помрачнело.
— Высечь бы тебя, мальчишка.
— Попробуй.
— Сейчас Якова разбужу.
Я приложил палец к губам. Уголки поползли вверх, искажая лицо в оскале. Старуха в ужасе отпрянула, покосившись на Якова. Я медленно покачал головой. Старая ведунья вытаращилась на меня, словно на беса. Я скрылся в темноте, слился со мраком, стал с ним единым целым, оставив её один на один со своим страхом и мыслями.
На следующий день Яков прознал о моей шалости. Дал по шее, что чуть не вылетели позвонки и поставил на горох молиться. А я молиться не умею. Если молитва подразумевает беседу с Богом, то почему это должен быть старославянский в стихах без рифмы. Видимо, я мало, что смыслю в этом. Сидел, смотрел в почерневший от пыли и копоти лик Девы Марии. Я не просил — я спрашивал. Спрашивал, почему они не слышат. Вон, поп молиться, милостыню даёт, а счастья всё не наберётся, хотя, он человек паршивый. Его хоть на море во дворец посели, всё равно будет заниматься самоистязанием.
Сзади подошёл Яков и разрешил встать. Крупа въелась в коленки, нарушая кровоток и оставляя после себя вмятины в коже. Хромой смотрел на меня словно на исхудавшую псину. Он сплюнул, перекрестился перед образом и сказал:
— Вымыться бы тебе перед батюшкиным приездом, чтоб хоть на человека похож был.
Это звучало без всякого пренебрежения и даже без издёвки. С жалостью.
В бане было не жарко, для бани даже прохладно. Я отмывал от пота, грязи, песка и крови своё бледное тело, покрытое сплошь и рядом царапинами, синяками и шрамами. Было темно, но я прекрасно видел и без свечи. Мокро. Темно. Тихо. Где-то в углу бурое пятно крови, впиташееся в древесину: это вчера дворовая девка, Тонька, поскользнулась, пока убиралась, и разбила нос. Теперь шмыгает и хрустит переносицей. Закутавшись в рубаху, я вышел и сел на досчатые ступеньки. Солнце уже заходит за горизонт тёмных елей. По пруду стелится клубами туман. Вечерняя свежесть заставляла распаренную кожу покрыться мурашками.
До меня доковылял Яков и плюхнулся рядом.
— Чего такой кислый? Из-за младшего барина? Обидно, что деньжат не достанется с его-то потомством? — съехидничал он.
— Нету мне дела до денег.
— Кому ты врёшь? Ты-то не ерепенься, коли понравишься — так авось он и тебе что-нибудь отпишет. По смерти барина он тут хозяином будет.
— Хозяином? — я повернулся к нему, — хозяин не он. Здесь ничего для него нет. Этому месту он не поможет, также как и никто другой из вас.
Лицо Якова почернело. Вот так выходка, я даже сам себя удивил. Он, в свою же очередь, взял меня за шиворот и с размаху швырнул в пруд — я и ойкнуть не успел. Шлепок в воду. Холодные брызги. Я не успел толком вдохнуть, как уже наглотался воды.
— Тебе место твоё напомнить? — грозно прохрипел он. Я сплюнул в воду, стаскивая тину с волос. Рубаха облепила тело. В камышах заквакали лягушки.
— Я тебе! — погрозил кулаком Яков, — иш, чо удумал. Не выделывайся, а то только так бошку снесу.
Он развернулся и поковылял к своей избе. Сволочь. Я уселся в воду, обняв коленки. Стиснул челюсть так, что скрипели зубы. Жаль, что я не умею плакать и даже не имею представления, как это происходит. Сейчас бы это было очень кстати. Я только вымылся, отмылся от пыли, отогрелся, а этот ишак закинул в холодную воду к лягушкам. Я сидел в этой промозглой луже и думал.
Деньги лишними никогда не будут. У меня их никогда не было да и даже в руках толком не держал, но понял одно — деньги есть некая величина, за которое можно получить, что угодно, будь то вещи, еда, дом и даже люди. Мне всегда нравились чёрные сапоги, плащи и особенно красивое оружие. Кинжал Якова был моим предметом обожания, к которому я не смел и коснуться. Мой добродетель носил его с собой, словно святыню. Этот кинжал был сродни нательному кресту: всегда рядом и всегдя оберегает. Хромой доставал его только в особых случаях, ведь марать попросту серебро — равноценно грехопадению, унижению как самого себя, так и проявление неуважения к самому оружию. Если я бы мог умереть, то я бы хотел, чтобы именно лезвие этого клинка пронзило моё небьющееся тело. Стальное лезвие, с серебряной гравировкой символов и заговора, с крепкой дубовой рукоятью — вот предел всех моих сладострастных мечтаний. Даже имея деньги, навряд ли я найду что-то подобное тому, а Хромой заберёт кинжал с собой в гроб, нежели отдаст его мне или утопит в болоте, чтоб уж я точно не добрался.
Пришлось идти обратно в баню. Вода уже остыла, а печь была чуть тёплой. Паршивый день вышел, но самое печальное — что следующий будет ещё паршивее. Ещё час я лежал в постели и дрожал, пока мне не надоело это дело. Встал. Одел ещё чулки. Укрылся ещё одним одеялом. Закутался. Не помогло. Снова встал и соорудил а-ля шалаш из подушек и одеяла. Лёг и наконец уснул. Под утро моя конструкция обвалилась, что няне пришлось меня откапывать из перины.
Деду полохело только пуще. Из своей комнаты я слышал его тяжёлые вздохи и перешёптывания крестьян в коридоре. К больному уже приставили священника, лекаря оставили скорей ради приличия. Я чувствовал гнетущую обстановку, напряжение только росло, что казалось, было сложно даже спокойно дышать.
Я чувствовал в воздухе горький привкус страха. Бояться все: дед — смерти, крестьяне — нового барина, "отец" — тёрок из-за наследства, поп — кары божьей. Но всех их объединял один общий страх — меня. Даже Яков здорово понервничал. Жил я себе, молчал в тряпочку, а тут выдал такое. Хоть лицо его и не дрогнуло, но зрачки расширились, а к вискам прилила кровь. Я это видел. Я это чувствовал. Я это знал.