Панихида
Пугать людей — излюбленное занятие, приглянувшееся совсем недавно. Всё началось с осознания себя, а потом я стал чувствовать, что всё более уподобляюсь тьме. Такие детские, мальчишеские шалости не наносили ни малейшего вреда, горя или бед. Они лишь пугали окружающих. Я мог позволить себе улыбнуться, глухо посмеятся без повода. Но больший страх приносили совершенно обыденные и бытовые дела: рубка дров, плавание в пруду. Я мог сесть на ступеньки и не двигаться порядка нескольких часов, не моргая и не производя никаких движений — и это пугало всех больше всего, хотя, стоит признать, я не делал ничего буквально.
Изменения пришли в дом с уходом деда. Молодой барин не любил эти места, в частности, из-за меня; всё время он проводил в кабинете. Яков постарел ещё сильнее. Я стал это замечать последние в лета, когда был уже в состоянии выдвигать своё мнение и проявлять уже свою смекалку и сообразительность. Знахарка что-то варила у себя в котле, что я чувствовал этот смрад, будучи у себя в комнате. Но вот что меня больше всего напрягало, так это как поп практически перестал выходить из церкви. Молился. Бормотания молитв и священных слов были слышны мне постоянно. Порой его огрубевший, мужицкий голос выдавал почти мальчишескую дрожь. Голос дрожал и срывался, моля о даровании сил и вразумления. Если бы я умел молиться, о чём бы я просил? Так посмотри, у меня и так всё есть. Конечно, можно было бы и получше, но не хуже — и на том спасибо. Однако ощущение и ожидание чего-то поганого не покидало меня ни на час, что самому становилось мерзко и противно, словно что-то так и копошится в волосах, липнет к коже и царапает стекло.
Я проснулся серым утром. Нянюшка принесла воду. Я умылся. Старушка ходила, низко опустив голову, а старческие руки её дрожали.
— Что-то не так? — бесцеремонно спросил я, заглянув ей в лицо. В складках морщин блестели слёзы. Своих детей у неё не было: все умерли в младенчестве ещё в те года, когда был лютый мор и голод. Слышал я, что в давние времена, чуть ли не при язычестве, люди кормили лес. Отбирали самых слабых и болезненных детей и отправляли в лес, под предлогом навестить бабушку. Стоило несчастным зайти в лес, как детские тельца драли в клочья и ошмётки оголадвшие волки. Нянюшка была явно несчастным человеком, хотя по ней так не скажешь. Она из тех людей, которые никак не высказывают свою боль, никогда не жалуются и не просят помощи, но делают это не из гордости или иных побуждений, а из собственного бессилия.
Старушка вздохнула, утерев рукавом своё загорелое, жёлтое лицо.
— Дитя ты ещё малое...совсем дитя для такого, — сказав это тихо, она унесла кувшин и таз с водой, скрывшись во мраке коридоров дома. Я вздохнул, так ничего и не придумав, что делать. Оделся в чистую и свежую рубаху. Аж на теле приятно.
Утро было серым. Сквозь пелену облаков не проникало ни луча солнца. Было душно и влажно, как бывает обычно перед грозой. Пока сбежал по лестницы, допрыгал до избы Якова, вся спина уже взмокла. Хромой сидел на ступеньках, понурив голову. Я по-детски в припрыжку подбежал к нему и заглянул в его лицо.
— И не надо на меня земки свои выпучивать, — пробормотал он и поднял голову. Виски были уже совсем белыми. Глазные белки были покарсневшими из-за лопнувших каппиляров.
Я помялся, переминаясь с ноги на ногу.
— На, — Яков кинул мне узелок с едой. — Ешь, а то и так одни кожа да кости.
Я уселся с ним рядом, размотал узелок, выудил оттуда хлеб, картошку соль в коробке. Скудно, конечно, но и на том спасибо. Мне бы хотелось съесть что-то вкусное, даже не из-за одного желания, а из любопытства. Вкус был странный. На зубах что-то скрипело, но я не придал этому значение. Наверняка попал песок или скорлупа.
Хромой молча наблюдал за моей трапезой с горьким умилением. Иногда в нём проскакивало что-то кроме паршивого характера, плевков и ругательсв. Такое было редко, но я помнил каждый такой случай и момент, что даже мог в точности воспроизвести воспоминание в памяти в самых малейших подробностях и деталях. Мой добродетель скупого душевного склада: редко как-то высказывает свои чувства и мысли, скуп на ласки и утешения, груб, словно неотёсанное бревно, что можно засадить себе щепки под кожу. В этом у нас есть что-то общее, но он таким стал по своей воле или вынудившим обстоятельствам, а я — по своему естеству, что не умею чувствовать что-либо вовсе.
Когда я доел, мы пошли вновь в лес. Всё тихо, словно даже вороны, ветер, собаки — всё замерло в ожидании чего-то. Куда точно мы шли, Яков не сказал, впрочем, как обычно. Хромой нёс на плече мешок, второй дал мне. От мешков пахло железом и деревом. Видимо то был топор, который при каждом прыжке или шаге бил мне по лопаткам. Ещё издалека, пока мы карабкались через овраги и бурелом, я заметил две знакомых фигуры. К горлу поступила тошнота, что очень захотелось выпустить всё содержимое желудка. Но скупой добродетель залил бы в меня всё обратно, ибо нехер тратить пищу в пустую. Мы выбрели на поляну и остановились отдышаться, утирая пот с лица.
Я заметил, что все уставились на меня. Пугало ещё то, что делали они это всё в полном, гробовом молчании. Ведунья вытаращилась на меня своими слеповатыми глазами в ожидании чего-то. Поп чуть не плакал, что вовсе меня выбило из колеи, и я потерял всякое понимание происходящего.
— Ну не гоже так! Не по-христиански это всё! — завопил священник.
— Тихо ты! Громче всех орал, что от дьявола это всё. Вот теперя и диавола надо обратно в ад, куды и полагается ему быть, — отрезала старуха и дала пощёчину священнику.
Я уставился на Якова, надеясь хоть на него, но он лишь скинул мешок с плеч. Я так бы дальше и смотрел на всю эту комедию, если б меня не сделали там главным героем. Горло сдавила ткань. Старуха со спиный начала меня душить своим платком. Казалось, что ещё чуть-чуть, и кадык с хрустом застрянет у меня в глотке. Поп блажил молитвы, крестясь и вопрошая к небу. А что делал Яков — я не видел. Пора бы заканчивать это дело. Я наклонился вперёд, терпя боль в глотке и огонь в лёгких, затем с размаху влетел своим затылком в нос знахарке. Здорово получилось.
Я выпрямился. Взял её за ворот и отшвырнул в сторону, что она собрала собой всю растительность по пути. Никогда не давал себе бить в полную силу, а тут меня окутал раж, который притуплял боль и даровал решительность. Ануфрий подбежал к знахарке, с ужасом смотря на меня. Тогда как я сам неспеша шёл к ним. В тот момент не было ни эмоций, ни боли, ни страха. Лишь ледяной разум, рассчётливость и зудящие руки, жадующие прочувствовать тёплую плоть. Но это состояние остановил резкий толчок под грудину. Хромой Яков. Мы смотрели друг другу в глаза. Я полный идиот. Я доверился? Поверил?
Изо рта хлынула чёрная кровь и продолжала течь с каждым разом, как всё дальше входил под рёбра осиновый кол. Вот те на. Жил столько среди людей, а убивают как грёбанного упыря, мать его. Хотелось вынуть кол: он мешал дышать, приносил боль и явно был во мне лишним. Я упал на колени, всё ещё смотря на Якова без всякой мольбы, разочарования и отчаяния. Просто смотрел, желая увидеть, что он сейчас чувствует и о чём думает. Но он не показывал мне этого. Кровь вскипела, обжигая всё внутри. Я стал захлёбываться в ней. Хромой выпустил кол. Я согнулся пополам, оседая дальше на орудие моего убийства. В голове стоял звон. Увидев перед собой чёрные, до блеска надраенные сапоги, я поднял голову из последних сил. Молодой барин, мой отец, коим он не являлся вовсе.
— Я думал, будет сложнее. Зря только ружье тащил. Тварь сжечь. — отдал он приказ. В разговор встрял поп.
— Да как же это так? Ну и так дитё убили как ироды сущие, так похоронить хотя бы по-человечески надо-то, барин!
— Прошу обойтись без прелюдий. Тварь есть тварь.
— Не по-христиански! Не по-божьи! Побойтеся Бога, барин. Ну он ж сын ваш.
— Подмена он, а не сын, сами знаете все, потому как сами всё и затеяли. Радуйтесь, что в Сибирь вас не сослал. Сжечь. — помешик ткнул в меня пальцем.
— И так хватит, — внезапно вступился за моё тело Хромой, — часок полежит и подохнет.
Шея дрожала и готова была треснуть под весом головы, но я продолжал сверлить взглядом высокую фигуру дворянина.
— Что-то он не собирается дохнуть, — скептически возразил отец.
Яков хмыкнул и, поставив мне на спину ногу, с силой надавил самогом. Треск и хруст костей. Изо рта брызком хлынула кровь на чёрные, блестящие сапоги. Помещик брезгливо отскочил, вытирая обувь об траву. Хромой продолжал давить на меня. Кол упёрся в позвоночник. Я окончально осел, издавая лишь хриплые всхлипы. Хотелось кричать от боли, но это не позволял прошедший чуть ли не насквозь кол. Вокруг меня собрались все: знахарка, Хромой, поп, помещик. Как я мог не заметить? Как так вышло? Я мог сразу догадаться. Всё неспроста было изначально: слёзы няни, скрип на зубах во время еды, взгляд Якова. Сволочь.
Я сжал траву в кулаки, отчаянно цепляясь за эту жизнь, пока силы окончально не покинули.
— Кровь чёрная...вы знаете подобных тварей с такой же особенностью? — обратился отец ко всем. Знахарка что-то сказала, но этого я уже не слышал. Священник. Вот он меня удивил, но на удивление уже не было сил.
— Сбросьте тогда в овраг, — отдал приказ помещик, и чёрные сапоги удалились. Поверить не могу, что меня бросили умирать просто так. Без объяснений, без понятной мне на то причины. «слабые умирают» — вот, что я не хотел подумать в свою сторону. Раз умер, позволил себе всадить кол — значит оказался недостаточно силён.
Хромой подхватил моё тело на руки и понёс. Я думал, он меня допинает. Рядом брёл священник и бормотал псалмы. Селяни спустились в овраг. Яков положил изуродованное тело на каменистый берег ручья. Журчала вода. Песок с камушками тутже пропитался чёрной кровью. Так они стояли несколько минут глядя на тело лесной твари, которое практически ничем не отличалось от человека. Видеть себе подобных в таком состоянии больно как никак. Хромой присел на корточки, всматриваясь в мёртвое лицо.
— Будь ты человеком, — хрипло прошептал он, — был бы мне как сын родной.
И всё. Кругом тишина. Овраг — гроб мой. Лес — могила. Хотелось вытащить из себя кол, но тело уже было не своим. Было слышно лишь журчание ручейка, шелест крон сосен и берёз, которых рассчёсывал ветер своими потоками, и молитвы священника. Поп перекрестил тело на прощание, прошептал молитву и удалился с Хромым прочь, оставив никому не ведомое существо покоится в лесу.
Так вот она какая, смерть. Тихая, лишь хруст костей и хрип из глотки. Тёмная. Холодная. Но разве можно умереть не родившись?