Цадкиэль
И простёр Авраам руку свою и взял нож, чтобы заколоть сына своего. Но Ангел Господень воззвал к нему с неба и сказал:
— Авраам! Авраам!
Он сказал:
— Вот я.
Ангел сказал:
— Не поднимай руки твоей на отрока и не делай над ним ничего, ибо теперь Я знаю, что боишься ты Бога и не пожалел сына твоего, единственного твоего, для Меня.
Смерть. Жизнь. В чём смысл обоих? Тысячелетия ушли на выяснения смысла всего цикла существования. Философы, учёные ломали над этим головы, хотя истина, казалось бы, проста. Умереть без сожалений — вот заветная мечта, это тебе и смысл и цель в одном флаконе. Этого я добиться не смог. Оказался слаб и глуп, словно малое дитя. Лес воззывал меня, ибо я не мог умереть. Тело изуродовано и лежит мешком на дне оврага не в силах двинуться. Тупая боль в груди разрывала изнутри. Крик просился наружу, но глотка горела, а я лишь хрипел, пытаясь сплюнуть кровь. Чувство собственного ничтожества и самоугрызения терзали ещё и душу. Убили колом словно обычную лесную тварь. Сволочи. Бросили подыхать так. Собственная слабость душила меня. Я поступил безрассудно. Мало того, что подох, так ещё ничего и не узнал. Я готов был зарыдать от отвращения к самому себе.
Я заставил руки обхватить кол и потянуть вверх. Дикая боль. Хруст костей. Хлюпанье крови и внутренностей. Я стиснул зубы. Запрокинул от боли голову, но продолжал вытаскивать кол. Я снова начал захлёбываться. Господи, если ты есть — посмотри на меня. Кол с хрустом вышел из моих рёбер. Я чуть не задохнулся от резкого приступа боли, расплывающемуся по всему тело. Руки тутже обессилено упали. Меня хватило только на рывок перевернуться и, наконец, выплюнуть кровь. Под телом образовалась кровяная чёрная лужа. Было бы легче умереть, нежели терпеть это. Всё шло своим чередом: журчал ручей, пели птицы. Я жадно глотал воздух, беспрестанно кашлял кровью. В глотке всё горело. Я стал ползти к ручью. Елозить дырой в груди по дну оврага оказалось не менее больнее. Я дотащил себя до ручья и стал жадно пить ледяную воду. Привстал на локти. Отдышался. Даже перевязать рану нечем. Собирался с силами может несколько минут, а может и часов. Запрокинув голову, я устремил взгляд вверх. Туда, где мне было ещё хорошо. Средь кружева сосен, елей и берёз светило уже розовевшее небо. Господи, теперь лишь бы встать. Не дело это — подыхать здесь, подобно собаке.
Встать на ноги не получалось. Да с дыркой под грудиной мало, что получится, уж будем честны. Раз умереть не могу, то придётся жить. Голова не могла думать ни о чём кроме боли. Боль. Она заполняла всё тело, весь воздух, землю, овраг. Невыносимо дышать, ползти, думать. Я карабкался по склону, цепляясь за деревья, ветки, впиваясь ногтями в землю. Кажется, я плакал, кричал, хрипел одновременно. Наконец, весь перемазанный в земле и крови, я выбрался на горизонтальную поверхность.
Там я пролежал около нескольких часов. Тогда время мне было чуждо. Казалось, всё наблюдало за мной: и птицы, и звери, пока не осмелевшиеся разорвать меня в клочья, и деревья, и лес, и сам Бог. Лес молчал, будто наблюдал с ожиданием, что будет дальше, как я поступлю сейчас. Я дополз до ели и облокотился на её шершавый ствол, тяжело и жадно глотая воздух. Всё. Только на кой чёрт я это сделал? Я просто не могу умереть — не умею. Господи, ты смотришь?
Но видимо, смотрел не только он. Я чувствовал на себе хищный и голодный взгляд зверя. Дикий и безжалостный. Волки. Сволочи. Господи, я же убью их. Они будут гнить здесь заместо меня. Я достал из голенища кинжал. Он конечно не как у Якова, но сейчас я даже был бы рад и ржавому гвоздю. Волки скалили зубы и начинали подходить. Морды зверей сморщились в оскале, загривки встали дыбом. Из пастей доносился звериный, дикий рык. Я кое-как встал на ноги, что можно было считать уже чудом. Из груди вновь хлынула кровь. Рука сжала рукоять кинжала. Я уже стал чувствовать как меня окутывает раж.
Разум прокрутил десятки воспоминаний за секунды: как Яков учил, куда бить клинком, жертвоприношение Исаака, сердце... Но я ждал. Ждал позволения. Первым никогда не бью. Исаак был спасён гласом Божьим, но Бог молчит. Или я не умею слушать. Я сам себе судья, палач, жертвенник. Слабые либо умирают, либо живут лишь по воле сильных. Вот сейчас и выясним, кто из нас "агнец", чью кровь впитает лес, кто станет жертвой.
Звери рванулись на меня. Первому волку кинжал угодил в глотку. Второго я схватил за загривок и вспорол ему брюхо. Раж накрыл полностью, захлестнул волной. Всё было как в тумане. Виски вскипели. Под ногтями зудело. Максимально чёткие, быстрые движения, несущие за собой лишь брызги крови и смерть. Перед глазами всё плыло. Были слышны лишь хруст костей, звериный скулёж и звуки кинжала, пронзающего плоть. Отошёл я от этого состояния, когда был по локти в крови, а вокруг валялись перерезанные тушки зверей. Я пал на колени, сжимая в руках кинжал. Прикоснулся к дыре под грудиной. Кровь остановилась. Больно было дышать и говорить. А теперь что? Что дальше? Я оглядел своё поле боя. Какой же всё таки монстр. Тварей я насчитал около восьми. Я выжал из себя, что мог. Сил не осталось даже на мысли, догадки и обдумывания дальнейших действий. Я отполз от кровавого жертвенника. Это тебе, лес.
Мох. Мягкий, бархатистый, словно перина на долгожданном ложе после паршивого дня. Я свернулся калачиком, обняв кинжал. Глаза закрылись, погрузив разум во тьму.