Поцелуй
Такие события окончательно подкосили всех. Пожар в избе Якова, самоубийство барина, а потом ещё и труп знахарки, найденный в лесу. Собирала травы. Оступилась и упала в овраг, свернув шею. Изба Якова сгорела до тла, что тело, даже если б оно не было зарыто мной, не сохранилось. Отец свёл концы с жизнью добровольно. А знахарка - сама виновата. На меня никто и подумать не мог. Хотя думали много, но никто не мог того доказать, никто не знал даже о моём убийстве и даже о моей пропаже. Обвинить меня в причастности к этим смертям было невозможно. За драку на саблях с отцом - да. Пришлось заплатить. Конечно, все догадывались, все думали, все знали, что всё неспроста. Но суд вершат не они, а чиновники, которые плевали на все догадки. Улик нет - значит невинен и чист.
Забыл сказать по отца Пафнутия. В нашу последнюю встречу он произвёл на меня впечатления. Уж он-то всё точно знал. Вообще Яков должен был мне всё рассказать, но я освободил его от этой ноши. Однако и поп меня встретил будучи подвешенном состоянии. Он всё знал. Знал, что я вернусь, снова приду из тьмы за ними. Он пытался повеситься несколько раз. До чего же мучительно даже думать об этом. Потолок здесь невысокий, и несчастному приходилось поджимать ноги, чтобы завершить своё существование на этой земле.
- Дурак ты, - сказал я мёртвому телу, - я ведь сам не знаю, хотел ли я вообще тебя убивать.
Однако священник и тут не прогодал: зная, что я так или иначе приду за ним, оставил мне с заботой письмо, в котором он и поведал мне всю истину.
«Пишу с уверенностью в том, что ты прочтёшь это письмо первым. О поступке своём низком против Творца ведаю, но если б мог сейчас воротиться к жизни, всё равно бы покончил жизнь грехом. Останусь же я на суд Божий, но тебе хочу дать то, зачем ты возможно пришёл, окромя моей жизни.
Ты не человек. В тот год был жуткий мор. Много смертей и несчастий произошло тогда. Тогда я, Хромой и знахарка решили найти спасение, но к моему горю, не в молитве. Не знаю, как они уговорили меня, но видать всему случившемуся я виной и остаюсь. Яков говорил, что лес растёт на костях далеко не святых людей. Идолы языческих богов и прочей дряни вросли в жту землю. Лес наступал и требовал жертву. Пишу я сейчас это и рыдаю, словно дитё малое, но тебе это знать ни к чему. Как раз тогда барыня с сыном приехала. Знахарка сказала, что лесу будет угодно именно жертва годубой крови. Так он только утолит жажду. Няньку мы подговорили, да в лес и попёрли. Знахарка тельце мальчика привязала к дубу, на руках и ногах надрезы сделала. Помню себя тогда ужасно, всё молил Бога. Яков за локти держал. Провела старуха обряд и мы пошли, оставив там дитя невинное. Много кошмаров мы тогда навидались. И упырей и каких только тварей мы не встретили. Благо, Хромой отбивался, благодаря нему и выбрались. Потом гляжу я вверх, чтобы молитву вновь прочесть, а на ветке мальчик барский сидит, ноги свесив, и смотрит. Так и нашли тебя. Уж не знаю, есть ли ты действительно сын барский, тьмой пропитавшийся, или подмена. Но ребёнком с того момента ты перестал быть. В лесу как в доме родном ходил: каждую тропу знал. Виноват я очень. Я вот только сейчас с петлёй на шее подумал: а вот растили бы тебя как обычного, глядишь, и не заметил бы никто ничего. На Якова не сердчай. Будь ты человеком, был бы для него роднее сына. А убили мы тебя, потому как испугались. А теперь, отпути мою душу грешную на суд Божий.»
Я стиснул зубы. Вот как всё оказалось.
***
Придя в пустую усадьбу, я почувствовал, как со всеми людьми оттуда ушла и сама жизнь. Двери были распахнуты передо мной. Дом принял меня как хозяина. Ледяные стены источали скорбь по всем смертям, что свершились здесь. Под этой одной крышей погибло всё семейство, и остался лишь я. Зеркала завешаны. Пол скрипит. В коридорах царит тишина. Кровь отца впиталась в стены и паркет. Теперь она тут навечно - как и я.
Я впервые вошёл в церковь. Надо же, за один день четыре смерти. Отпели подобающе только отца. Я смотрел на его бледный лик. Прямой гордый нос, острые скулы и глаза, цвет которых я уже никогда не увижу. С купала на нас смотрел Христос. Я всмотрелся в Его лик. Моё воображение разыгралось, рисуя без эмоциональному образу выражения лица. Если всё живое - Твои дети, то что Ты чувствуешь, видя такую картину? Здесь тепло от плачущих свечей, но холодно от одного вида отцовского тела.
Надо же...теперь я совсем один. Все, кто хоть что-то знали обо мне мертвы. Я один. Бог молчит. Всё, что у меня теперь есть это имя. Нет никакого Стаса Скопина - он умер ещё ребёнком. Я - Скопин. Нельзя, чтобы его жертва оказалась пустой.
Господи, ты смотришь?
И вот прощальный поцелуй в ледяной лоб покойника, и крышка гроба закрывается, а затем и вовсе исчезает пол слоем земли. Вот теперь я полностью один. Один? Я вспомнил слова отца. Тётка. Его сестра.
КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ