Шедевр
Вернулся в село я уже под утро. Тихо. Мёртво. Всю эту тишь нарушал лишь треск древесины в огне. Я смотрел на горящую избу Якова. Пламя грело моё лицо, даже обжигало. А холод металла резал руки. Когда я в последний раз зашёл в избу, чтобы всё покончить, я заметил лежащий кинжал. Он был подготовлен и выставлен на видное место. Клинок всегда был с Хромым. Невероятной красоты изделие, созданное для крови. Пронзает мгновенно плоть, освещая собой поганое грешное тело, несущее за собой смерть и избавление. Я смотрел на кинжал как заворожённый. В отражении лезвия плясали языки огня на фоне просыпающего неба.
Но мой покой нарушили люди, и пришлось скрыться. Знахарку я не нашёл, потому как старуха пошла за травами в лес, а на самом деле проведать моё тело. Каково же будет её удивление, когда она заметит на жертвеннике лишь растерзанные туши волков и мои кровавые следы на стволах красных сосен. Жаль, что я этого не увижу. Она не выйдет из леса — не пущу.
***
Отчий дом. До чего же незнакомое мне место. Из всех убранств я был лишь раз в зале. Моя спальня и коридор— вот и всё. Тут чисто, сухо и красиво — не то что в избе Якова. Дойдя до двери кабинета "отца", я услышал голоса. Ранние пташки однако. Значит дымовуха костра, чьими дровами послужило жилище Якова, дошло и до усадьбы. Я прижался ухом к двери. Подслушивать плохо, но перебивать ещё хуже, как по мне.
— Душенька, потерпи немного, завтра выедем отсюда.
— И на кой ты притащил меня? — противный визгливый женский голос резал мне слух.
— Как я уже и говорил, батюшку необходимо похоронить и уладить все здешние дела, — по сухому голосу отца было заметно, что собеседница его уже тоже выводит.
— А где твой сын? Ни разу и не видела его так.
— Глупый мальчишка. В лесу бегает.
— Столько времени?
— Да. Столько. А может и ещё больше, а может и не прийти вовсе. — нервы у него уже сдали. Я чувствовал это напряжение в его ледяном голосе.
— И долго мы будем в этой дыре? — всё никак не унимала свои капризы собеседница, — места тут не нравятся мне. Одни леса да болота.
— А ты здесь, душенька жить и не будешь. Моя разведённая сестра больна, ей будет полезен свежий воздух и стены отчего дома.
На этом он дал понять, что разговор окончен. Резко встал с кресла. Я услышал шаги в свою сторону. Хорошо, вовремя отлип от двери. Отец дёрнул за ручку и обомлел. Секунду спустя, после осознания он аж отскочил на середину комнаты.
— Ты?
— Я, отец. — Помещик побледнел и попятился назад. Я медленно прошёл следом. Женщина, сидящая на краю стола непонимающе взглянула на меня.
— Но ты...тебя...
Я грустно помотал головой. Отец указал на окно, откуда доносились крики и запах гари.
— Твоё?
— Моё.
— Кто?
— Хромой.
— Теперь за мной явился?
— Да. — Всё также с печалью и даже с трагизмом отвечал я.
Я осмотрел кабинет, где раньше работал с бумагами старый, прежний хозяин. Я раз бывал тут. Всё строго и сдержанно: каждая бумага на своём месте, всё по стопкам. Казалось, что даже он сам тут шагал маршем. Сейчас всё было до неприличия не на своих местах. Стул отодвинут на середину, документы разбросаны, а на столе сидит брюнетка с приторным парфюмом и накрашенными губами. Хотелось от этого брезгливо сморщиться. Цвет помады абсолютно противоречил её тону кожи, делая её вид вульгарным.
— Чего тебе нужно? Деньги? — отец вновь принял свой ледяной облик гордого дворянина. — У меня ещё больная сестра. В завещании указана её часть...
— Я не за этим. — Перебил его я. — Я за тобой.
Отец нахмурился и помрачнел. Женщина хлопала глазами, ничего не понимая.
— Сволочь... — прошипел он и вынул саблю.
Стоит отдать должное, оружием он владеет прекрасно. Я лишь чудом успел увернуться, перед тем как сабля отсекла бы мне пол лица. Но на этом помещик не перестал удивлять: схватив за ворот отшвырнул к стене. Но то пошло мне на пользу. Ведь прямо над моей головой висела дедовская сабля. Женщина закричала: противно и визгливо, запрыгнув при этом на стол.
Я с трудом уворачивался от атак и наносил удары саблей.
— Да что ж ты мне всю жизнь портишь, а?! — отец беспощадно наносил удары. Я слышал его давно копившуюся ярость свозь скрежет металла. Он сделал рывок. Ещё один. Затем сделал мах, пытаясь урезать мне руки. Я увернулся и ощутил острую, жгучую боль, что рассекла мне спину. Содержанка в ужасе взвизгнула. Обманка. Фальш. Уловка, на которую я повёлся как дитё. Он обманул, сделав ложное движение, а когда я сам подставился — нанёс удар. Я обессилено упал на колени. Очень больно. Обидно. Он поднял саблю. Я тяжело дышал, чувствуя, как тёплая кровь расстекается по спине.
— Ты видел своими глазами, как меня насадили грудью на кол. Думаешь, есть ещё что-то в силах убить меня?
Он не сможет убить меня. Он не Яков.
— Чего ты хочешь, понять всё не могу. Удостой и меня пояснения, — отец смотрел на меня свысока, гордо задрав голову. Я же смотрел на его благородные черты лица снизу.
— Я хочу ответа. Ты должен знать.
— Ты испортил мне всю жизнь, знаешь об этом? — отец присел на корточки, — уж не знаю, с кем мать твоя нагуляла. Однако, как бы это не было прискорбно, родство доказывает наше внешнее сходство. Ответь лучше ты мне. Что ты вообще такое?!
После всей холодной и сухой фразы, последний риторический вопрос выдал всю скопившуюся обиду и ненависть. Я мгновенно вскочил на ноги — и драка продолжилась.
— Неужели ты ничего не знаешь? — всё никак не унимался я, отбиваясь от атак отцовской сабли.
— Знаю лишь одно – что ты никому не ведомая тварь!
Мы дрались, разбрасывая мебель, прыгая по столам и слульям. Наконец, я дождался, пока его силы иссякнут, его оплошности. Моя сабля задела его руку. Белая перчатка засочилась кровью. Сабля ударилась о пол, а сам отец сжал своё запястье.
— Сволочь...
— Я уже привык к подобным комплиментам. Говори всё, что тебе известно. — Я приставил саблю к его горлу. — Распорю кишки, и будешь умирать мучительно и некрасиво. Я жду.
Его кадык дрожал. Я слышал как скрипели его зубы от напряжения. Его красивое, благородное лицо исказилось в тихой холодной ненависти.
— В том-то и дело, что я сам ничего не знаю. У меня была жена и сын. А потом всё рухнуло. Ты вроде и лицом вышел, и с телом всё ясно, да вот только не бывает таких лиц у людей! Не бывает! Когда я приехал, я уже не увидел в тебе ребёнка. Ты уже говорил, движения недетские. Не было той мальчишеской неуклюжести. Глаза всё выдали в тебе.
Отец окончательно сорвался. На лбу выступили капли крови. Сам он уже весь тресся, будто в лихорадке. Я выронил саблю. Она с звонким грохотом огласила весь дом. Я стоял, продолжая смотреть в светлые глаза отца.
— Значит, ты тоже ничего не знаешь?
В тот момент я уже сам был готов разрыдаться от разочарования.
Он вынул пистолет. Я даже не дрогнул. Сейчас, я был бы рад умереть. Моя жизнь не представляла из себя что-то стоящее, как и жизни окружающих. Но он прижал дуло к собственному виску.
— Ты всем отравил жизнь. Я так больше не могу. Связываться с нечистью — дело неблагородное, лучше уж так. Одно скажу: тётка твоя больна. Ей негде жить. Делай, что хочешь.
Выстрел. Фонтан крови окропил стену. Отец дёрнулся и медленно осел по стене. Капли его горячей крови попали мне на лицо. Сколько тихой ярости, боли копилось в ней столько лет. Он не лучше меня, я не лучше его. Я так ничего и не узнал и довёл отца до смерти. В ушах звенело, что я не сразу услышал голоса слуг, которых подняла своим визгом женщина. Прямо на их глазах молодой барин покончил с собой. Они явились как раз вовремя.
Теперь я стоял посреди алого орнамента — шедевра смерти. Художник вписал в картину и меня. Я тоже теперь часть этого орнамента. Боже, ты всё ещё смотришь?