Возвращение блудного сына
Идти пришлось долго. Если лес захочет, он и может пустить время, провести куда надо, а самое главное — выпустить. А может и вовсе загнать в ловушку: так и будешь ходить кругами, или вовсе покажется, что провёл там не более двух ночей, а на деле пройдут недели. Лес искажать и время, и пространство.
Ноги стёрты в кровь. Хлеба не осталось. На душе было пусто, а во рту всё ещё оставался поганый привкус мяса, что хотелось блевануть. Я соскучился по Якову, как ни странно. Казалось, он единственный человек, что вообще не оставляет мою душу равнодушие, а пробуждает в ней хоть что-то. Ночь и холод. Ноги стёрты в кровь, и каждый шаг доставляет жжгучую боль в сапогах. Хочется уже поскорей выбраться отсюда...да вот только будут ли мне там рады?
Я только что понял, что теперь я совершенно один. Это было всегда, но трезвое осознание пришло лишь сейчас. Раньше был хоть Хромой, а сейчас всё зависело исключительно от меня самого. То что я не на своём месте, ношу чужое имя и статус — было давно ещё понятно. Значит, сам переставлю эти места.
Вот оно. Моё село. Место, где меня взрастил Яков. Место, где я почти умер. Место, где умрут другие. Я не знал, сколько времени я провёл в дороге. В чаще день, ночь, часы, сутки искажаются, как угодно лесу. Уже ночь. В мутных оконцах деревянных изб уже гаснет огонёк. Я ждал. Смотрел из темноты на постепенно гаснущие окна. Лишь в одной избе подолгу горела лучина. Я смотрел в оконце, чувствуя как человек, сидевший там, тоже смотрит с другой стороны, тоже ждёт чего-то. Он боится или смирился, а может ни о чём не подозревает? Сейчас и проверим.
Огонёк, наконец, погас, и всё село погрузилось, слилось со тьмой, а значит — настал мой выход. Наконец, показались до приятной тошноты знакомые тропы, заборы, покосившиеся силуэты домов. Я бесшумно подошёл к избе и прислушался. Хозяин не спал. Это хорошо. Значит, я не помешаю чужому сну. В избе послышалась возня: тяжёлые шаги по скрипучим половицам, шорох ткани, грохот посуды и знакомый мат. Я зажмурился, вдохнув свежий воздух. Поганая ругань, которую приписывают ещё к языческим заклятиям, призыву бесов и просто к скудной культуре, так ласкала слух и грела душу, словно отцовская рука, теребящая макушку. Приложив ладонь к срубу избы, я чуть ли не почувствовал тепло от печи внутри. Я бесшумно толкнул дверь. Проскользнул в узкую щель и притаился в сенях. Он так и не заметил. Ничто не меня не заметило.
Когда я вошёл в горницу, перед моим взглядом предстал сам Хромой. Вещи были как обычно разбросаны. Рука медленно взяла рядом лежащий пистолет. Приходится.
— Вижу, пребываешь ты в нездравии, — заходя в избу, сказал я. Яков выглядел действительно хреново, будто ещё более постарел. Он был в одной лишь рубахе. Застал меня в согнутом состоянии: хотел что-то поднять или найти — а тут я.
— Ты? — он одновременно брезгливо и удивлённо посмотрел на меня. Я его переоценил: видимо, меня совершенно не ждали, были абсолютно убеждены в моей смерти.
— Я.
— А...как же? Это...ну, я же... — он указал дрожащей рукой мне в грудь.
— А, это? — я задрал одежду, показывая затянувшуюся рану, изуродовавшую тело в кровавом шраме, — зажило, как видишь.
Яков распрямился, вытер лоб и обречённо посмотрел на меня.
— Сволочь ты, даже помереть не можешь как человек.
— Чего не скажешь о тебе.
Тутже я выстрелил. Пуля угодила в сердце, выпустив фонтанчик крови. Он даже и подумать не успел — умер сразу, не почувствовав боли. Я так и хотел. Хотел, чтобы он умер внезапно, без ожидания, без слёзных прощаний, гнева, возмущения и недомолвок.
Я наблюдал как тело моего некогда единственного человека, что дал мне всё, что я имею сейчас, дёрнулось и рухнуло на пол. По некогда белой рубахе расползлось пятно крови. Пахло порохом и кровью. Воздух был пропитан этим ароматом смерти.Теперь всё. Я сделал своё. Я отпустил его без мучений и мести, не стал пытать страхом смерти и боли, дал встретить гибель в одной рубахе. Я — сволочь. Но никто не говорил, что я должен быть святым.
***
Подойдя телу Якова, я осмотрел его бездыханное тело. Я попал прямо в сердце — прямо в цель. Метко и быстро — как он учил. Этим выстрелом я никого не напугал, даже самого Хромого. Мой добродетель часто пускал пули попьяне в стены многострадальной избы. Соседи, привыкшие к таким выходкам, благополучно игнорировали подобные звуки. Дом Хромова был на окраине, почти у самого леса. После выстрела, после того как тело ударилось об пол, мне казалось, что лес уже здесь — в этой избе.
Завернул тело в одеяло. Потащил. На пороге я оглянулся в последний раз. По деревенчатому полу к выходу вела кровавая дорожка. Изба остыла мгновенно. Огонь погас везде. Теперь и тут лес. Лес во мне.
Таща за собой тело, мне показалось оно лёгким. То ли я стал сильнее, то ли он похудел, а может и вовсе мой рассудок уже где-то далеко от меня, и всё моё восприятие и ощущения искажены. Прихваченной лопатой я вырыл в лесу яму. Хочу, чтобы он был со мной в лесу. В темноте яма казалась бездонной — единым чёрным пятном, которое должно было стать последним приютом моего добродетеля. Лес наблюдал. Бог видел. Тишина внимала скорбь смерти. Я не искал в них поддержки или одобрения, ведь знал, что не получу. Я бережно положил тело в могилу и замер. Я впервые смог разглядеть его лицо, глаза, пусто смотрящие в небо. Теперь я осознал, что Яков такой же смертный и немощный человек. Я тоже немощный, но не смертный и не человек. Тело его охладело. Я сидел с ним в могиле, дыша сыростью земли.
Стало холодно. Хотелось прижаться, свернуться калачиком, успокоится и хоть минуту побыть в тишине и покое. Этой прихоти я противиться не смог. Но от холодного тела не получишь тепла.