Привкус крови
Здесь, в Тараканово, дни шли будто медленнее, размереннее, спокойнее и скучнее. Окрепнув, я делал какую-то работу по дому или что скажут. Но просто так и случайно ничего не происходит, по крайней мере в моей жизни. Относились ко мне со скептицизмом. Братья Аниски смотрели на меня настороженно. И если от назойливых вопросов девчушки я мог ещё отшутиться или рявкнуть, то с остальными так не получалось. Я прятал лицо и глаза за чёлкой и отказывался стричься. Меньше видят — меньше подозревают. Однако помимо косых взглядов и перешёптывания за спиной, я слышал в свою сторону и такие фразы как: «хилый на вид, а крепкий. Всё сам таскает.»
Такие фразы не льстили мне, ведь знал причину своей физической силы, равнодушия к боли и выносливости. Виной тому был Яков и моя собственная сущность. Всё, что я умел и знал, я получал в следствие изнурительных учений и ошибок. Яков гонял меня словно псину, впрочем этим я ему обязан, ведь если б не это всё — не встал бы я даже из оврага. Все знания доставались большой ценой и не избавляли от боли. Они приносили постоянную боль, к которой ты уже привыкаешь и становишься почти равнодушен. Видя, как моя дыра в груди с каждым днём затягивается, местные пугались ещё больше и вызвали лекаря из Москвы, потратив на то немалые деньги. Но у меня не было в планах выступать перед каким-то столичным мужиком в качестве диковинки природы. Разденут догола и будут рассматривать, а то и щупать, а я стесняюсь. Если такое и произойдёт, то сразу вскрою каждому вены на шее, но к сожалению, после такого окажусь я в кунцкамере, если не на костре по милости народа.
Наколов дров, я отнёс их в дом и помог Аниске с готовкой. Хоть семья и купеческая, а живут скромно: слуг мало, и много работы легло на плечи болтливой Аниске, которую надо было обязательно чем-то занять. Она как обычно что-то тараторила, пока я замешивал тесто. Что-то про Пасху говорила, но я был погружен в свои мысли.
— Ничего, мы с тобой ещё и на Рождество колядки будем петь, — сказала она, толкнув меня в плечо.
— Я не люблю петь.
— Как? Что в этом сложного?
— Ты лучше скажи мне, до Скопинского поместья тут далеко?
— Ну... — она задумалась, — если через лес идти, то совсем недалече. А тебе зачем?
— Просто.
— В воскресенье пойдём к обедне?
— Зачем?
— Как "зачем"?! — Аниска бодро толкнула меня в плечо. Надо было ей отвесить подзатыльник, но руки были все в тесте, — там храм красивый. Барин недавно построил. Я там ещё не была, туда простых не пускают. Одеваться подобающе надо, а мне пока новый сарафан только на именины подарят.
Храм. Дом Божий. Место снизошествия его благодати и милости на грешников, пришедший покаяться.
Можно сказать, что пойду туда. Да. Так и сделаю. В доме так или иначе кто-нибудь не спит, так что уйти незамеченным не получится, особенно с мешком за спиной. Времени у меня мало, так что удалиться лучше сейчас, нежели потом огребать следующую порцию говна от щедрой судьбы. Ещё с утра я объявил, что пойду на вечернюю. Пока Аниска спорила со старшей сестрой, я завернул в узелок кинжал, ломоть хлеба и кусок ткани, на всякий случай. Этот узелок я надёжно спрятал в кустах за калиткой. Одежда у меня была одна, так что заметить что-то неладное не должен был никто.
— Эх, завидую тебе, — пробормотала, зевая Аниска, — тебя отпускают, а меня нет.
— Ты девочка. Нападёт кто-то только так, будешь одна ходить.
— И что? А на тебя не нападёт?
— Я страшный. — Заверил её я и накрыл одеялом. — Спи.
***
Калитка противно взвизгнула. Я неспеша вышел, чувствуя на себе тяжёлый взгляд Фомы. Казалось, что своим взглядом он давит мне в затылок. Главное сделать лицо кирпичом, заверить всех в своём неведении, дать всем понять, что ты наивный мальчишка. Когда все думают, что ты глупец, никто не подумает на тебя ничего худого, ибо наивные глупцы не способны на такое, так как любое злодеяние для них слишком сложная затея. Однако Фома не из тех людей, что ведётся на такое. Он видит само нутро. Но многое ускользает от его взора из-за собственных предрассудков и уверенности в своей правоте.
Я скрылся в темноте. Люблю темноту. Многие её боятся, так как не видно, что в ней. Но стоит помнить и то, что не видно и тебя самого. Это меня всё более забавляет, а учитывая преимущество моих глаз, темнота меня делает вовсе не просто человекоподобным существом, а частью самой темноты.
Начало лета. Тёплая ночь. Роса на траве. Я копошился в кустах в поисках своего узелка. Исцарапал лицо и руки, всадил под ноготь занозу и чуть не выколол себе глаз. Наконец, пальцы нащупали знакомую ткань и потянули узелок из убежища ветвей и крапивы. Я так увлёкся этим занятием, что за своим собственным пыхтением и шорохом травы не заметил приближения постороннего. Крепкая мужская ладонь оттянула меня за волосы и оттащила назад. В следующую секунду по затылку пришёлся удар.
— И чего ты тут задумал, паскуда? — пробасил незнакомый мне мужской голос. Он взял меня словно щенка за шкирку и встряхнул.
— Скажу я Фоме, как ты в церковь ходишь.
Вот такой расклад меня вообще не устраивал. Я со всей дури ударил коленом ему в живот. Он согнулся — закашлялся. Воспользовавшись этим, я врезал ему по скуле. Но он, скотина живучая, скрипнул зубами от гнева и начал остервенело бить. Тщетные попытки сгруппироваться или как-то защититься не были увенчаны успехом. А пока я валялся, сплёвывая кровь из разбитой губы, мой противник успел разглядеть мои чёрные глаза, которые имели свойство ещё мерцать в темноте.
— Тварь... — прохрипел он и начал меня душить.
Тут до меня дошло, что дело совсем худо. В ушах гудело, а виски вскипели. В груди горело и жгло. Снова умирать, а потом снова также вставать? Тогда лучше встать сейчас. Своими руками я пытался ослабить хват на шее.
Массивные ладони сдавливали гортань, что я уже слышал хруст трахеи. Я впился ногтями в лицо противника, а когда хват ослаб, я вцепился в ворот и...укусил за нос. Никогда не думал, что на такое вообще способен. Я давил всё сильней и сильней, абсолютно забыв про осторожность. В единую кокафонию слилось всё: вопль, гул в ушах, стук чужого сердца. Под зубами хрустнуло, и хлынула кровь. Хват окончательно ослаб.
Я вскочил на ноги. Голова наконец прояснилась. Передо мной корчился сосед Фомы, держась за лицо. На его вопль стали сбегаться люди. Дети заплакали, мужики выбегали на крыльцо, а в окнах мелькали испуганные лица баб. Я выплюнул кусок хряща в траву — побежал, взяв свой узелок.
***
Тогда я чувствовал себя херово: отвратный привкус мяса и крови, боль в груди и невыносимое желание убежать домой. Что для меня дом?