Пролог.
– Опомнись, глупец!... Дитя человека, что ты покрываешь – твоя погибель!
Гнилые половицы заскрипели: мужчина, чье пальто цвета грязной сиены едва касалось земли, подался ближе.
– Слишком поздно, друг мой: им уже все известно.
Ответ, точно удар хлыста, крайне болезненно полоснул обоих вампиров: он проник под кожу, распространился по венам и охватил холодные давно не бьющиеся сердца.
– От их взора ничто не сокрыто: даже твое добровольное возвращение...
Сдавленный мольбою голос сокрыл разразившийся по ночному затянутому свинцовыми облаками небу раскат, и помещение затхлого домишки осветила промежуточная вспышка. В темноте, на мгновенье, показались лица двух бледных.
– Я не вернусь. Не могу.
И грустные зеленые глаза, налитые кровью, опустились к рукам, что красноречиво свидетельствовали причину: тонкие белые пальцы бережно очертили сверток в складках которого затаилось совсем малое порождение двух человеческих тел; скользнул по крохотному лбу, где, заправив за ухо рыжий клубящийся завиток, мягко, с содроганием, провел тыльной стороной по румяной податливой щеке.
Вампир поморщился, осажденный гнетом собственных порочных мыслей, – его плечи осунулись, ноги скосились, и изнывающее скованное цепями нутро хищника заявило о себе:
«Кровь... Кровь. Кровь!»
Девственная упругая кожа дурманом своим скребла по рецепторам, и бледный, оскалившись, внезапно осекся: в отражение только что распахнувшихся безвинных голубых глазенок на него уставился настоящий кровожадный монстр. Светлые реснички названной малышки Елены задрожали: с любопытством разглядывая сморщенную гримасу чужого лица, ее крохотные губы невольно растянулись в ребяческой, еще не знающей о своей и о судьбе родителей улыбке, отвечая, тем самым, на невозможную, неподдающуюся законам бледных медленно скатившуюся по скуластой щеке багровую слезу – горькую, обжигающую, обвиняющую вампира в пороке сострадания, порицаемой свитой.
Мужчина укутал дитя плотнее льняной тканью и, прижимая ближе, ощутил бьющуюся в малышке жизнь. Она, сумевшая пробудить чувства вампира, стала причиной его осознанной погибели, чья ледяная поступь стала контрастом, возвративши сознание во старый крытый соломой заброшенный дом.
– Я, друг мой, спрошу тебя об одолжении... – но речь свою окончить не сумел: эхо ревущего зверья, именуемым вóрлоки, вместе с ропотом сотней тяжелых лапищ стремительно приближались.
– Уходи, Говард, – с дрожащих губ снизошли единые нарочито лишенные эмоций слова. – Я выполню твою просьбу – сохраню нашу последнюю встречу втайне, – а ты уходи, и никогда не возвращайся!