BoG

Четверг. Поздний вечер середины апреля. Жители крохотного городишки, что был на юге Пенсильвании вдоль тридцатого шоссе, под покровом звездного неба мирно почивали. Пустующие улочки освещали одинокие перекрестные столбы, а между ними – или, если быть точной, по выходящей в Уолнан- стрит Хантингдон- авеню – рассекала я, упустившая свой последний школьный автобус.

Дорога, казалось бы, была ровной, без единой вымытой в асфальте трещинки, но ноги коварно продолжали переплетаться, спотыкаясь о невидимые воздушные камни. И выносливость систематично иссякала, как впрочем и скорости тем, что я так старательно поддерживала. И сердце в груди отбивало безумные ритмы, когда как краски сгущали тревожных рой мыслей, что уныло зудели в висках:  "мне трындец" – пищали они на репите, и все потому, что дома меня несомненно поджидала грозно настроенная за мою оплошность мама...

Конечно, выкручиваться мне будет не легко – уж я то ее нрав знаю, – но не явись я дома вовсе, – это будет обозначать только верную смерть.
Вскоре я все же запыхалась и, чувствуя, как горят мои пятки, остановилась ненадолго перевести дух подле чьего-то затворенного на тяжелый навесной замок амбара, где уловила странный, на первый взгляд, для окрестностей звук.

"Ночная пробежка одного из жителей, чтоли? – Наугад предположила я, осматриваясь для убедительности. – Или сонные белки с бурундуками воют за горстку орех?"

Лишенная попыток разглядеть что- либо этой нарочито облачной ночью, я пацифично хмыкнула, сделала шаг и внезапно пугливо вздрогнула: прозвучал подозрительный скрежет, а за ним – истошный кошачий вой, в сопровождении вылетевшего перед носом хвостатого комочка.

Тремор в обессиленных ногах преобразовался в прыгучесть, готовых сию же минуту сорваться с места когда как сердце, пародируя испуганного мышонка Джерри – чье сердечко буквально пробилось сквозь ребра –продолжило неистово выпрыгивать из груди: боже, я ужаснулась не меньше бедной усатой крохи! Вот только то, чем она была так встревожена, отнюдь не побудило меня сделать ноги – оно затмило всякий здравый смысл и страх. Затаив дыхание, покосилась в сторону, где секунду назад мне явилось до смерти напуганное животное и откуда-то из-за угла белесой стены неосвещенного амбара – а неосвещенного потому что тот, как впрочем и улочка, считались задним двориком – вновь прозвучал приглушенный шаркающий звук.

Дилемма, собственно говоря, настигла голову куда быстрее пробившегося из под грузных туч лучика лунного диска: закрыть глаза, и как разумный человек ретироваться, или вычислить источник уже противно причмокивающего клокотания?

Нагоняй от Гвен – то- есть моей мамы, что позволяет звать себя по имени – на минуточку, прилетит в обоих случаях, и даже отец с его покладистым характером и огромным вечно спасающим ото передряг сердцем меня не спасет.

"Ну, наказания, так или иначе, не избежать, верно? – смирилась я, аккуратно ступив на территорию чужого землевладения. – И ведь не страшила же какая- нибудь здесь за углом сидит и горло прочищает! Стóит лишь одним глазком убедиться, и быстренько помчусь домой"

С каждым бесшумно огибаемым мною шагом ноги невольно деревенели, а легкие заполняло тягучим запахом землистости и железа; воздух становился холоднее, да так ощутимо, что мне причудилось, будто бы вернулась зима и посему, от щиколоток и до затылка пробежался не один табун колючих мурашек. Вот я подобралась к окрашенной в темно- синий бочке и аккуратно высунула нос где глаза, в отличии мозга, сумевшего дорисовать цельный образ происходящему, не сразу сообразили увиденное: в блеклом свете небесных светил, всего в нескольких жалких футах, сидело сгорбленное над изуродованными останками человечного тела существо, облеченное местами в какую- то рвань.

Я замерла, боясь оступиться. Глядя на то, как оно с жадностью выгрызает виднеющиеся внутренности, как ворчит и причмокивает, собственное тело тут же воспроизвело рефлекторно взмывшую к горлу тошноту. Я заткнула рот, до боли прикусила щеку когда существо, очевидно почуяв неладное, приостановилось, и из под мешковатого лоскута на свет появилась продолговатая блестящая морда, влажный нос и рубиновые хищно сверкнувшие глаза. Он оскалился, глядя по сторонам – из мохнатой груди раздался протяжной предупреждающий округу звериный рык.

"Уходи!... Уходи же!" – приказал, нет – завопил разум. Но тело не слушалось: страх пригвоздил мои ноги к земле.

Его напоминающие лазеры глаза очертили периметр, затем голова так же внезапно опустилась, принявшись за начатое, а меня, тем временем, кто- то ловко схватил за шиворот и умело – бесшумно – повалил наземь. Рефлексы велели не дергаться и я, зажмурившись, готовилась к худшему – авось спалили и сейчас вынесут, как десерт, – посему, поджала колени и спрятала в руках голову. Вот только как же я обрадовалась провалившемуся плоду фантазии, когда в мою сотрясающуюся от страха и источающей промозглым холодом земли спину аккуратно тыкнули пальцем. Не размыкая дрожащей позы эмбриона медленно обернулась, встретившись взглядом со невесть откуда взявшимся школьным другом – Калебом Бейкером, что было тут же прислонил палец к губам и покосился на зверя.

Радость от его присутствия затмевали неозвученные вопросы, а их – отрезвляющее все то же противное почмокивающее поедание рвущейся на глазах плоти.

Мы созерцали сию "трапезу" теперь уже вместе с Калебом, и как только она подошла к концу и зверь выпрямившись на своих здоровых шерстяных лапищах во весь рост стал по меньшей мере около восьми футов в высоту, мы синхронно перестали дышать. Тучи застилавшие небо злонамеренно слепились воедино благодаря которым длиннотелое хвостатое существо под покровом властвующих теней сумело скрыться из виду.

Первым делом осунулись плечи Калеба, и друг шумно вздохнул. Встав на ноги, отряхнул замызганные от влажной травы колени и подал мне руку, на которую я, порабощенная паническими мыслями, не сразу обратила внимание:

"Здоровая собака – волк переросток посреди города? Чума! И оно загрызло человека – кошмарная чума! Стойте – Калеб! Зачем он встал, вдруг собако- волк вернется? Но что тогда? Что нам делать: бежать, вызвать копов? Черт, меня мутит, а еще земля холодная, боюсь, простыну"

Я поднялась на негнущиеся ноги, оперевшись о ржавую крышку синей бочки и голова, устроив мне прыжок в невесомость, плавно пошла кругом. Я обхватила лицо обеими своими руками и обернулась к Калебу с физиономией кричащей картины Мунка:

– ЧТО... ЭТО... ЧЕРТ ВОЗЬМИ, БЫЛО?!

Калеб стоял словно натянутая пружина, с трудом потирая рукавом свой трижды вспотевший лоб.

– Все признаки говорят, что чихуахуа миссис Бабб все таки случайно сбежала на волю, – беззаботный ответ разительно контрастировал с его внешним напряженным видом.

Ха- ха- ха, вот юморист, высший пилотаж! Только не клеилась эта его попытка отшутиться, дрогнувший в моменте голосок, изогнутые губы и суровость реалий, что было до сих пор находилась всего в каких-то паре футов от нас.

– Действительно, похоже, – решила я подыграть. – Ты, главное, когда "щеночка" в лохмотьях поймаешь и будешь возвращать, – обыграй, как- нибудь, его преображение... Пожалей невинную натуру миссис Бабб.

– Погоди, с чего бы вдруг мне это делать?

– Смотри, Калеб: ты – здесь, хотя время довольно позднее. С чего бы, ага? Это первый моментик. Еще, потому что ты так точно осведомлен что перед нами было. Это второе, не менее важное. Ну а третье, ключевое: а кто бы еще мог так спалившись приколоться?

– Этот вывод основан на чем – на плоских фактах? – надутый Калеб скрестил на груди руки и покосился. – Давай- ка ненадолго повременим с твоим критическое мышление и вместо ложных обвинений, посмотрим правде в глаза: где ты была и почему наплевала на нашу договоренность о встрече? После уроков, на нашем месте, помнишь?... Я там, кстати, с пол дюжины СМС'ок тебе отправил, ты их читала, – видела, хотя бы? О, Ирэн, а ведь причина, по которой я здесь, на самом деле, очень и очень проста: в поисках тебя, я оббежал добрую часть города, после твоего же фактически безмолвно- беспричинного исчезновения. И вот, спустя сколько времени, нашел. Случайно. Да еще и виноватым оказался – в чем? Ха-ха – в совпадении!

Ой. А ведь мой мобильник на беззвучном, да еще и глубоко в сумке...

– Неловко получилось, – покраснела я, бурча под нос, и тут же осела. – Я не пропала – звучит слишком резко, – а ушла в себя... В последнее время травля со стороны Эбигейл стала просто невыносимой. Боюсь, что превентивные словесные атаки себя изживают и грядет нечто большее... В общем, я пыталась сказать, что из-за нее и ее подруг мне напрочь отшибло всякое сознание и осознание истечения времени и даже упущенный автобус!

– Эбигейл, – тихо продублировал Калеб, пряча глаза. – А ее нападки только набирают оборотов, говоришь...

Я промолчала, не желая погружаться в болезненную тему, и Калеб, чмокнув губами, неразборчиво выругался себе под нос. Обосновать мотивы треклятой троицы несложно, но оставим эту дискуссию на потом. Пока что.
Доселе изводившая меня по телу колючая дрожь медленно снисходила на нет, жутких мыслей поток затих, дав место невольному смущению.

– ...Что ж, значит, ты, кхм, действительно, все это время, искал меня, думал, эм, обо мне, а?

– Так и было.

Калеб выглядел слишком поникшим. Его пресный ответ, напряженный профиль и ритмично подвижные желваки – качества, не присущие ему – усиливали градус текущего положение. Я стушевалась, наблюдая за его новой проявившейся чертой, непривычными переменами, пытаясь уловить в стоявшем передо мной человеке того самого Калеба Бейкера.
С начала учебного года – то- есть с момента, как я перевелась в эту школу – палитра эмоций новообретенного  друга варьировалась на границах от и до: веселый шутник – легкий меланхолик. Не более, не менее. Буквально. Из простой семьи, о которой он не слишком распространялся, самодостаточный, затейливый и, конечно, привлекательно- харизматичный. Спортсмен – лучший квотербек сборной школы по футболу – с атлетическим подтянутым телом и жилистыми руками. А еще Калеб был смышленым электроником – чинил, паял, из мертвых любую технику возвращал. Вот так вот.

Неловкую минуту тишины развеяла смена (а точнее возврат к первичным истокам) темы:

– Знаешь, будь я зоологом, заявила бы, что мы лицезрели новый вид дикого животного. А ты, как считаешь, –вскользь поинтересовалась я, – гибрид ли какой, или все же лесной житель на стероидах?

До того блуждающий в небытие Калеб поднял на меня свои затуманенные самокопательным процессом глаза: нежно- голубые днем и такие черные ночью. Говорить не торопился – молчал, – и словно приценивался: чего будет стоить взболтнуть лишнего.

– Как не зоолог говорю, – это была здоровенная чихуахуа.

– Определенно, – скривилась я, ведь на иной ответ рассчитывать не следовало.

– Ага, – ответил он и внезапно сделал то, чего я от него совсем не ждала: махом обогнул бочку и смело двинулся прямиком к месту, где было явствовала здоровенная чихуахуа!

Я застыла, удивленная, но крикнуть в догонку не решилась. Заместо, с опаской оглядевшись по сторонам – будто худшим, из всего произошедшего, могли быть проснувшиеся местные жители – я двинулась следом.
Стояла удушающая тишина разбавляемая моими хлюпающими по влажной земле ногами где виднелись участки залитые местами темными лужами, и лишь после того, как в руках Калеба щелкнула кнопка карманного фонаря, все вокруг обрело контраст зловещих красок: торчащие уголки травяных листиков, испачканные в багровый, корнями утопали в разлившейся по округе в яркой алой крови, рядом разодранная в клочья ткань, похожая на одежду и некогда цветастый детский рюкзак отныне грязный и измятый; рука Калеба внезапно почти незаметно дрогнула, осветив главную инсталляцию ужасающей картины – безобразное месиво с оголенными обглоданными ребрами; затем нечто напоминающее уцелевшую руку: искусанную, тонкую, с посиневшими пальцами и надломленным маникюром под которым была видна забитая под пластину багровая грязь.

Лучик света вскользь попал на изуродованную голову, а точнее – на размозженный череп, облепленный мокрыми спутанными остатками волос и съехавшую набок челюсть. На фоне белесой забрызганной стены я не сразу заметила, что у жертвы отсутствовали нижние конечности. Целиком. Не было ни тазовых костей, ни их продолжений, – лишь раздробленный позвоночник виднелся во все той же жуткой зияющей своей пустынной от внутренностей животе дырой.

Отвлеченное зрелищем обоняние не сразу восприняло застоявшийся смрад кислого запаха, осознание которого моментально запустило механизм надвигающейся рвоты; блокируя позывы, я плотно стиснула зубы и рванула прочь.

А дальше все, как в тумане: ноги, помню, подкашивались, в глазах медленно гаснущий свет, в мозгу на репите прокручивался, словно мясо на вертеле, инцидент у амбара, а сама голова, подражая тому, крутилась так, будто мне посчастливилось провести вечер на сломанной карусели. Одним словом – было очень хреново!
Сознание возвратилось когда сидела я на прохладной лавочке в небольшом сквере, что был в двух кварталах – вся мокрая от пота и, похоже, от собственной рвоты. Звон в ушах снизошел на нет сменившись на размеренное журчание работающего неподалеку фонтана, свежий отрезвляющий ветерок, шелестящий между листвы кустов- топиаров, пытался заигрывать с моими небрежно спадающими к лицу волосами. А напротив все это время стоял Калеб – мой верный заботливый друг.

– Бледная как смерть, – тихо произнес, заметив мою оживленность и подошел ближе, – а знаешь, чем можно поднять давление? – как бы невзначай спросил он, наклонившись и потрепав меня за макушку. – Питательная эмпанада с жирненьким мясом и подливой! В моем рюкзаке как раз завалялась одна, – правда, боюсь, ее немного помяло, и начинка на вид может напоминать потроха.

– Фу- у- у, Калеб! – взвыла я, пряча в руках вновь позеленевшее лицо. – Буэ-э!...

– Прости дурака, каюсь, в этот раз перегнул.

Ритмичные дружеские поглаживания по плечу сумели посодействовать моему очередному состоянию- нестоянию .

–... И зачем было плестись тогда за мной, – причитал Калеб, но по свойственно ему мягко. – Неужели проделки семейки Хьюиттов породили в тебе столько смелости? Больше не дам тебе никаких дисков, и эти с фильмами отберу!

Отвечать не было ни сил, ни желания и лишь тяжко вздохнув (то ли от тяжести бытия, то ли из-за слов по поводу дисков), я высунулась из прятавших меня ладоней и заглянула в глаза сидевшему передо мной на корточках Калебу.
Рядом с нашей лавочкой стоял серповидный столб, что своим теплым желтоватым светом освещал обеспокоенные и такие неожиданно милые черты лица: макушку и лоб, на которых неряшливо ютились непослушные вьющиеся каштановые волосы, изогнутые сожалением массивной густоты брови, что нависали над ясно- голубыми миндалевидными глазами, чуточку игривую небольшую курносость и овальные бледно- розовые губы, растянутые в глупой полуулыбке.

Я рассматривала его внимательнее, чем следовало, и щеки мои моментально загорелись румянцем. Я отстранилась – слишком резво, слишком внезапно, – и затеребила в руках край юбки.

– Все в порядке, я в порядке... Давай- ка лучше вспомним, что на дворе чуть ли не полночь, а тебе до дома своего мили полторы пешочком чапать!

– Миля, – поправил он, продолжая улыбаться, – но не дрейфь – я знаю путь покороче.

– А как же здоровенная чихуахуа? Я, почему- то, более чем уверена, что перемещается она далеко не по главным улицам города...

– Ну, если ситуация действительно того потребует, – Калеб пожал плечами и встал на ноги, – у меня, гляди, кое- что всегда с собой припасено на всякий непредвиденный случай.

И смелым движением руки Калеб демонстративно задрал свою белую футболку где на синих джинсах в кобуре находился простенький револьвер. Я молча уставилась на презентабельную им вещицу и скептически поджала губы.

– Ты же понимаешь, как глупо это со стороны – пытаться поймать сачком целый боинг?

Калеб развел руками и кратко ответил:

– Лучшем, чем ничего.

Я вздохнула, а Калеб, попрятав руки в карманы джинс, лениво огляделся: город мирно рассматривал сны, но уже утром его потрясет трагедия.

– Хороша погодка, – внезапно произнес доселе молчавший друг, – люблю вечера вроде этих...

– В любимых тобою вечерах предусмотрено появление волкоподобного рода зверя?

– Зануда – конечно же да! – по воздуху отрикошетил его приятный мальчишеский хохот. – А ты, Ирэн? Как тебе сидеть здесь в тишине под покровом звезд?

– Если бы не тучи, конечно, – я задрала голову к небу, – то было бы здорово. Мне нравится.

Калеб хмыкнул, и согласно кивнул головой.

– А проспать завтра – понравится?

"А проспать завтра – понравится? А проспать завтра – понравится? Понравится?" – заладило трезвонить в моей моментально отрезвевшей голове.
Ай- яй- яй!... Ну все – я теперь точно живой труп! Гвен! Моя милая дорогая Гвен! Она наверняка места себе не находила, все уши отцу истерзала, на поиски меня у порога уже стартовала, кричала, страдала!... Я представила ее красное словно перезревший помидор лицо, грустные глаза отца и его завянувшие уши, и сердце пропустило удар. Мне трындец.

– Калеб, – мой голос, кажись, невольно походил на загробный шепот, – помолись за меня, чтобы я наконец пережила эту ночь.

*              *              *   

Цилиндрический блок мозгового механизма бесперебойно вырабатывал поток дурных мыслей преобразованная энергия которого била не просто ключом, а хлыстом по моей спине, что ускоряло не только размашистую прыгучесть моих ног, но и нарушило в моменте подачу зрительного сигнала, ведь я не сразу поняла, что сумела за такой короткий период преодолеть целых два квартала. Сейчас, передо мной находилась лишь очередная неосвещенная авеню – и всего-то!

"Только бы в этот раз обошлось без кошек!"

Я остановилась, чувствуя, как горит лицо, как натягиваются готовые разорваться в груди легкие, как неистово сокращается зажатое между ними сердце, что, кажись, пробило рекордную отметку в целых сто семьдесят ударов. Пришлось перейти на размеренный пеший путь. Шагая по узким бетонным плитам под покровом света ночи, чуткую тишину спального района перебил коротенький вибро- гудок из болтавшейся на бедре сумки – по всем признакам СМС. Я выудила со дна мобильник и, не глядя на дорогу, стала таращиться в прямоугольный экран: голосовую почту сразу отсеяла в игнор – преимущественно потому что общее число из которых принадлежали Гвен. А что нового я могла там услышать? – Ирэн то, Ирэн это, Ирэн домой, а Ирэн не дома... Не хочу! Скоро выслушаю лично. А вот сообщение от Калеба – только что пришедшее – решила прочитать: "минуту назад я захлопнул за собой входную дверь. а ты?" И еще несколько строк с кратким пожеланием больше не натыкаться на неприятности...

"Если бы при каждой встрече с неприятностью, рядом появлялся Калеб, – считайте, это больше не было бы не неприятностью, даже, скорее, наоборот"

От этой мысли в центре груди затрепетали своими щекочущими лапками и чешуйчатыми крылышками разноцветные бабочки симпатии. Но друзей любят лишь по- дружески. Кто вообще это придумал? Зардевшись, я закусила губу и, потеряв бдительность, внезапно налетела всем телом на невесть откуда взявшегося прохожего.

Мобилка вывалилась из рук, глухо прошелестев по асфальту, невольно прокушенная губа моментально набухла и запульсировала, на язык проступила металлического привкуса капля. Я отстранилась, тоже сделал и незнакомец: похоже, я для него была таким же нежеланным сюрпризом.
Неловкая пауза, неловкое мгновенье, неловкий взгляд, за которым я неловко попыталась разглядеть молчаливого незнакомца, рослого, выряженного во все черное – приталенные джинсы, спортивная олимпийка и бутсы – и скрывшего личину в таком же черном треугольном капюшоне.

Эта попытка затянулась. Его неподвижность – а точнее полное холодное бездействие – настораживала, и я поспешила пробурчать под нос извинения: лишние проблемы мне были ни к чему.
И неизвестный тут же спохватился, придя в себя: не проронив ни слова, он легко и бесшумно обогнул меня и скрылся с глаз долой. Я обернулась, чтоб спину его проводить, но позади оказалась лишь пустынная улица.

"Волк- оборотень, теперь призрак... – я принялась искать глазами лежавшую на асфальте экраном вниз черную крышку мобильного. – Кто следующий? Сирена за решеткой канализации? Перекрестный демон? Может, НЛО? Эх, фигня это – все они пешки, в сравнении с тем, кто все это время ждал меня дома"

Мобильник отыскала – поцарапанный, но целый, часы на экране которого, почему-то, стали пугливо походить на обратный отсчет – так поздно я домой еще никогда не возвращалась...
Итак, одиннадцать пятьдесят четыре – я добралась до пересечения улиц. Одиннадцать пятьдесят шесть – перескочила автомобильную дорогу и стремительно, один за другим, миновала первые стелющиеся вдоль пешеходной тропинки фасады домов. Одиннадцать пятьдесят восемь – свернула на ведущую к нужному – нашему – дому асфальтовую дорожку где, вырвав в нервном порыве из сумки зажатые между пальцев ключи, одним точным движением попала в замок. Черт, заело!
Полночь. Сквозь скрип отворившейся двери до меня эхом донеслись первые вступительные нотки ночного телевизионного шоу "JKL!". Мне трындец.

В прихожей горел теплый свет исходящий из свисающей с потолка на тонкой ножке треугольной плоской лампы. Слева вдоль создающей небольшой коридорчик стены была бронзового цвета напольная стойка, где висели небрежно брошенная отцом рабочая униформа, мамины три вида пальто и три берета, за ней бледная тумба и немного затертая банкетка. Справа просторная кухня, что была видна сквозь междустенное окно, поодаль во все том же правом углу лестница на второй этаж. Общую – преимущественно левую от всей площади – часть занимала гостиная, с двумя выходящими на восток окнами, простеньким встроенным между теми камином, небольшим письменным столиком, книжными полочками и горчичным старым диваном, что стоял в центре на плоском подаренным бабушкой ковре перед телевизором, откуда медленно встала и вальяжно вышла с окаменевшим лицом мама. Мне трындец.

– Брюс, – в ее голосе звучал чистый металл, – ты ждал гостей? Я вот ждала.
Да так долго, что, кажись, состарилась. Мои руки, слышишь – руки! – как у старухи, теперь дрожат, а у меня работа кропотливая. Представляешь, хоть на мгновение, до какого состояния ты меня довела? Я все слезы выплакала вместе с разбитым сердцем, всю душу по тебе истощила, проклиная себя за упущенное воспитание, ты это понимаешь?... Ай, ничего ты не понимаешь – по лицу твоему глупому вижу. Нет. Ничегошеньки не понимаешь, нет- нет- нет. А очень жаль! Жаль видеть крах своих трудов и вложений. В кого ты только такая изводительница уродилась, ты мне скажи? Я – Гвиневра ван дер Тайн- Хейз – в свои лучшие школьные годы была примером для всего ближнего округа! Меня вырастили в строгости и любви, в искусном соблюдении всех правил и манер, в умении подчиняться и подчинять, и родители мною гордились. Я проводила все свое время в стенах своей комнаты за изучением похождения нашей фамилии, иногда в библиотеке или за игрой на фортепиано. Я не имела друзей – им, как мне донесла одна птичка – было со мной скучно. Но нет же – это они были слишком заурядны, слишком строптивы и эгоистичны. Они рвались на волю, желали полной свободы, рушили стереотипы и рубили сковывающие молодежные общества цепи... – мама на мгновенье притихла, и в ее зеленых глазах, задумчиво опущенных к полу, мелькнула неведомая искра. – Кто знает, где бы я оказалась, связавшись с ними? Кем бы я стала, если бы отказалась, плюнула в лицо всем стараниям, вложенными моими родителями, от всех тех благ, что сумели они для меня достичь?

– Ты бы стала той, кем ты есть, – ловко вклинился сидевший на кухне с газетой в руках отец, – и, на минуточку, раз уж мы заговорили о прошлом – в колледже ты была та еще оторва.

– Помолчи, Брюс, речь сейчас не об этом.

– Ну а какая уже разница, Гвен, милая, остынь, остынь ненадолго. Ты только глянь на нашу дочурку Ирэн, что чуть ли не плачет уже в уголке прихожей забившись. Мне даже отсюда видно, как ты ее, словно кошка мышку, перед тем, как слопать, в кислой сметане из злости и лжи измачиваешь. Ради чего, скажи? Ради чего ты ее всякое действие – угодное или нет – каждый раз на конфликт выводишь? Ты же сама буквально ушла ото всего, что сейчас ей пытаешься привить. А толку- то? Поколение, нынче, меняется: привычный нам эпатажный глэм, цветной поп и ритмичный рок- н- ролл активно смещают новые безбашенные панки, поп- культура антихристов и простая эпоха интернета .

– Да никогда в жизни я о своем прошлом не врала, тьфу на тебя, Брюс!... – Мама гордо вскинула подбородок, на котором была ее изюминка – своеобразная ямочка – и ее короткие черные локоны пружинисто подпрыгнули. – Недосказанность, возможно, бывала, это уж я признаю.

– Все так, все так... – хмыкнул отец и поправил съехавшие с переносицы к крупному носу тонюсенькие очки; искоса глядя на маму, он улыбнулся прямо как настоящий Чеширский кот. – Всяк запретный плод влечением дурманит, и все мы перед ним равны.

Гвен постреляла в отца колеблющимся на грани ложного отрицания и сдруженного согласием взглядом и тяжко вздохнула.

– На сегодня закончим, – вяло произнесла она, пряча лицо за кудряшками, – из-за нервов у меня жутко болит голова... И, Ирэн: если у тебя все в порядке – ужин на плите. Долго не засиживайся, уже слишком поздно.

*              *              *

Глубокая ночь. Свет давно потух, но я не спала: мне было неспокойно.
Периодичный шорох за окном и скребущие по стеклу ветки (а еще запах – странный прилипший ко всему телу запах – невесть откуда взявшийся на мне, что своим кисло- терпким, излишне мускусным шлейфом граната вновь порождали теперь уже в пустом желудке тошноту) заставляли невольно вспоминать о происшествии у амбара.

"Надеюсь, мы с Калебом там не наследили!" – нервничала я, пока мысли нарочито пророчили худшее из возможных сценариев.

Я отрицательно замотала головой, и целиком зарылась под одеяло: хватит! Нужно было настроить себя на хорошее – например, подумать о милых котятах!
Представляя, как моих пальцев касается мягонькая шерстка, прикрыла глаза. Тихое равномерное урчание выровняло сердечный ритм, и это медленно убаюкало. Продолжая поглаживать развалившегося передо мной пузатика, не заметила силуэт, возникший у меня за спиной. Калеб, чье лицо по- привычному мне улыбнулось, протянул руку.

Вот котенок исчез, и мы остались наедине. Подав руку, я оробела: друг неожиданно беспечно переплел наши пальцы.
Вторая его свободная рука коснулась талии, прижимая ближе. Я подалась ему навстречу, понимая, что угодила в ловушку неизведанных, словно сам океан голубых глаз.

Грудь размеренно вздымалась, а сердца забились в унисон: в предвкушении, я закусила губу. Калеб склонил голову, касаясь и заправляя прядку моих волос за ухо; очертив пальцами скулы и линию подбородка, стал медленно склоняться ближе.

Я прикрыла глаза, чувствуя на устах его томный голос:

"ПРОСНИСЬ И ПОЙ,
СЛАДКИЙ СОН ГОНИ ДОЛОЙ,
С ДОБРЫМ УТРОМ, НЕ РОБЕЙ
В ШКОЛУ МАРШ: СКОРЕЙ- СКОРЕЙ!"

Вот отстой: хренов будильник, что заверещал как паром и поскакал по тумбе точно подстреленный индюк, развеял мне сон – странный сон, вгоняющий в ступор и красящий щеки в постыдно- красный.
Отмахиваясь от остатков наваждения, лениво принялась за обыденность утренней рутины, а опосля спустилась на кухню, где меня поджидал приготовленный мамой завтрак. Рядом на столе лежали мамин тележурнал и записка с вычурным на том почерком: "Гутен морген, и продуктивного дня". Я несколько раз равнодушно перечитала две идеальные косые строчки и принялась за глазунью.

Характер Гвен это нечто – это восьмое чудо света: она вспыльчивая – очень, очень вспыльчивая, – строгая, местами эгоистичная и прямолинейная, при этом в ней кроется чуткость, ранимость и всепрощение. У меня будто две противоречивые мамы в одном: одна вечером устраивала наезды, другая на утро вела себя, как ни в чем не бывало.
В наших с ней извечных конфликтах отец часто – всегда – брал на себя обязанность стать моим перед ее нападками щитом. Он отстаивал мои права на полноценную подростковую жизнь и в целом всегда был на моей стороне (даже если я действительно было провинилась). Но, собаки лают, а караван идет – мама, несмотря на рикошет от ее упреков, на аргументы, не бросает попыток "правильного" воспитания.

Вскоре время несоразмерно скоро стало прижимать и я, наспех собрав сумку, заткнула уши проводными наушниками и выскочила за порог дома. Расправляя на пути замявшуюся рубашку, под заводные куплеты Дерика Уибли, трека "Motivation", направилась к месту куда по графику прибывал школьный золотистый автобус и, очутившись в салоне, первое, с кем мне пришлось столкнуться были местная стервозная троица, что было расселись в первом ряду и которых попросту невозможно не заметить.

По центру сидела девчонка, что, несмотря на свой несопоставимый с ангельской внешностью характер, могла зваться дьяволом во плоти: Эбигейл Митчелл – так звали предводительницу шайки "МЛП", сокращенное от "Мечта Любого Парня" – имела насыщенной голубизны глаза, круглый носик и небольшой формы бантика губы, немного пухлые щеки на овальном лице и золотистой роскоши локоны щекочущие ключицы. Она – эталон, недостижимая фантазия всех неудачников школы, а так же просто "мисс обаяшка". Слева от нее зубоскалила настоящая школьная заноза под именем Сьюзан Ледесма: ее маленькие черные глазки- бусинки, извечно малеваны кошачьими стрелками, вздернутый нос, выступающие два передних зуба в обрамлении тонких губ, торчащие уши, сокрытые завсегда распущенными медного цвета волосами и мелкий костлявый рост красноречивый намек на то, что в ее семье родственником числилась настоящая крыса. С краю сидела длинноногая девчонка плюс- сайз – Кортни Паулин. Как уроженка индейского племени, Кортни могла похвастаться не только своей самоуверенностью, стилем и сорок третим размером ноги, а и округлыми формами с аккуратным смуглым личиком обрамленным гладким вороным каскадом волос, пухлыми губами, ровным носом и бездонно- черными раскосыми глазами.

Сегодняшним апрельским утром солнце в паре со штилем образовали невыносимую духоту. Более того, – в салоне стоял тяжелый приторно сладкий смрад дешевых духов "МЛП". Эх, бедные те, кто плотно позавтракал!
В поисках свободного места, я протиснулась сквозь компанию шумных подростков: двое известных на всю школу баскетболистов – Дэнни Фукс и Билли Томпсон – рьяно агитировали всех присутствующих поучаствовать в предстоящем вечернем конкурсе шляп. Конечно, происходило это вовсе не по доброй воле: занятие промоутера было возложено на их плечи за количество исполненных косяков, и теперь, чем больше они сумеют завлечь, тем меньше отбудут свое наказание.

В самом конце автобуса в предпоследнем ряду сидел одинокий парнишка с вытянутым немного болезненным лицом крохотные глазенки которого скрывали толстенная оправа квадратных очков и спадающие на лоб взъерошенные цвета охры волосы. Весна- красна, как говорится, а пыльца – беда: красный, здоровый, напоминающий грушу нос прибавлял бедняге- ботану Генри Мигану лишний повод для издевок.
Тяжко ему было в стенах этой школы, хоть и числился он, как "ботан премиум класса", благодаря чему имел некоторые мизерные привилегии: отвешивали пинка, но несильно, обзывали, но нечасто. Прозвище у него тоже, как и у многих сородичей, было – "ЗиПик", – а заполучил он его по простой ( или тупой, ведь задиры умом не блещут) причине: диетические обеды, что передавала ему собственная мама, были упакованы в небольшой прозрачный зип- пакет. За это Генри ненавидел школьный кружок по сохранению земной экологии и переработке пластика.

Если бы меня вдруг спросили о том, как я отношусь к Генри, моим ответом было бы простое: хо- ро- шо!
Генри, паренек, хоть и скромный, но дружелюбный и отзывчивый: не сосчитать, сколько раз он помогал мне с уравнениями по математике, сколько бескорыстно давал списать, сколько, находя в моем лице желаемого слушателя, жужжал с горящими глазами о его любимых космических кораблях и последних ядерных испытаниях, проводившихся в тысяча девятьсот девяносто втором году... Иногда, после его речей, я чувствовала себя ученым! Ну, или, хотя бы, ассистентом ученого.

Наконец, я обратила внимание на занятое неким незнакомцем моего конечного углового места у окна. Излюбленное сидение оккупировал высокий натянувший на голову мешковатый капюшон парень, чьи тонкий длинный нос и бледные изогнутые губы были едва различимы на белом понуром лице.
Не то, чтобы автобусные места поименно были расписаны, но, зачастую, именно такая воображаемая система расстановки и преобладала в этом маршруте.

Я оглянулась на Генри, поздно заметив, что место рядом с ним занял его крупный самодельный из картона проект ядерного реактора, и поджала губы, памятуя, как то место, что было за ним, постоянно измазывали чем-то, напоминающим сопли. Вариантов было немного, и я покосилась на незнакомца, который источал заведомо ощутимое анти- дружелюбие.
Вот я все же несмело подсела рядом, и ненароком задела его плечом. Воздух вокруг нас не просто заискрился – он вспыхнул так же сильно, как было отдернулся этот словно ошпаренный кипятком парень. Я опешила: неужели, бьюсь током? Да похоже, что самим электрошоком! Незнакомец, в сопровождении невнятного бормотания, плотнее прижал доселе спрятанные в карманах руки к телу и круто отвернулся к окну.

Продолжая находиться в состоянии колеблющимся между удивлением и растерянностью, в состоянии удушающей, зудящей и гнавшей взашей атмосферы, я, поставив между нами свою сумку – да так аккуратно, что едва затрагивался бы краешек его толстовки – задумалась о создании резервного в автобусе места, для выполнения которого потребуется обвести в мамином любимом журнале безделушек самые простые, блин, нахрен салфетки...