Глава 4 - Территория хищника
Хижина Зейна стояла на окраине леса, скрытая среди густых деревьев. Снаружи она казалась заброшенной, но внутри царила строгая упорядоченность: оружие аккуратно развешено на стенах, у печи сложены дрова, а на столе — карта местности с пометками. Лия сидела на жесткой койке, наблюдая за Зейном, который молча готовил еду. Тишина между ними была напряженной. Лия чувствовала, как её тело напрягается от страха и злости. Она не понимала, зачем он её привел сюда, но знала одно — нужно бежать. Ночью, когда Зейн уснул у огня, Лия тихо поднялась. Она надела куртку, нашла на столе компас и карту, и, стараясь не шуметь, вышла из хижины. Лес встретил её холодом и тьмой. Она сделала несколько шагов, но вдруг услышала за спиной голос:
— Ты думаешь, я не замечу?
Зейн стоял в дверях, его силуэт чернел на фоне света из хижины. Он подошел к ней, схватил за руку и прошептал:
— Здесь ты не выживешь одна.
Лия вырвалась, её глаза сверкали от ярости:
— Лучше умереть на свободе, чем быть твоей пленницей.
Зейн отпустил её руку и отвернулся. Они молча вернулись в хижину.
Позже, сидя у огня, Лия заметила на его плече шрам. Она не удержалась:
— Откуда это?
Зейн посмотрел на неё, его глаза были полны боли:
— Плата за ошибки.
Они долго молчали. Лия чувствовала, как напряжение между ними нарастает. Он подошел ближе, его рука коснулась её щеки. Она не отстранилась. Их губы встретились в поцелуе — сначала осторожном, затем более страстном. Но Лия внезапно отпрянула, её глаза наполнились слезами.
— Я не могу...
Зейн отступил, его лицо стало вновь непроницаемым. Они направились обратно в хижину, а точнее он нес ее за руку. Они быстро оказались в хижине. Лия сидела у огня, скрестив руки на груди, сжавшись всем телом. Она чувствовала на себе его взгляд. Тяжёлый. Пронзающий до костей. Он не делал ни шага к ней. И в этом была самая страшная угроза. Не в его силе. Не в его резких движениях. А в тишине. В том, как он молчал. Как будто ждал. Как будто считал её глупые попытки бегства детской игрой.
— Думаешь, это был смелый поступок? — его голос прорезал тишину.
Он стоял у стены, облокотившись на неё одной рукой, словно лениво, но в его позе чувствовалась хищная сила.
Лия подняла голову, глаза блестели от злости.
— Думаю, это был поступок человека, который не собирается быть чьей-то игрушкой.
Угол его губ едва заметно дёрнулся. Не в усмешке. В интересе.
— Игрушкой? — медленно повторил он, почти хрипло.
Он сделал шаг ближе. Пологие шаги хищника. Лесного зверя, который приближается не для нападения — для того, чтобы ты сама поняла, что отступать поздно.
— Я тебя сюда не ради забавы притащил.
Его голос был низкий, ровный, но внутри этих слов звучала какая-то глухая усталость. Как будто она — первая, кто посмел обвинить его в этом вслух. Лия не отступила. Её сердце билось так сильно, что казалось — он слышит каждый стук.
— А ради чего? — она бросила взгляд в его глаза. — Ради страха? Ради власти?
Он замер прямо перед ней. Опустил взгляд на неё сверху вниз. Взгляд медленный, прожигающий.
— Ради выживания, — тихо ответил он. — Здесь не выживает никто без меня.
Её дыхание сбилось. Он говорил это так, как будто констатировал простую истину. Не угрожал. Не запугивал. А просто знал. И именно это пугало её больше всего.
— Я не буду просить тебя о защите, — её голос дрожал. — Никогда.
Он наклонился ближе. Почти коснулся губами её виска. Шепотом.
— Ты ещё не знаешь этого леса. Но он уже знает тебя.
Он чуть замер, словно вдыхая её запах.
— И я знаю тебя лучше, чем ты сама думаешь.
Она замерла. Её кожа горела там, где его дыхание скользило мимо. Он не касался её. Но он мог это сделать. В любую секунду. И это знание било в голову сильнее, чем страх. Он выпрямился.
— Спи. Завтра будет хуже, — бросил глухо и отвернулся.
Именно так — не отпуская её. Не давая иллюзий.
Показывая — ты здесь.
Ты — под его контролем.
Ты — на его территории.
Ночь. Хижина погружена в тишину.
За окном всё так же стоял лес — чужой, настороженный, враждебный. Где-то далеко потрескивали сухие ветки. Ночь дышала лесным холодом. Зейн сидел у огня. Он не спал. Его взгляд был прикован к Лии. Она спала неровно, сбившись в комок на грубой постели, лицо напряжённое, брови сведены. Её губы что-то шептали в забытьи, голос срывался почти на хрип. Он видел это и раньше — у раненых. У тех, кто пережил что-то большее, чем просто страх. Но сейчас перед ним была не чужая девка из человеческого мира. Сейчас перед ним была девочка из кошмара.
—
Во сне Лия снова была там. Тот день. Та дорога. Тот голос.
«Папа... пожалуйста... медленнее...»
Она сидела на заднем сиденье машины, чувствуя, как сердце бьётся слишком быстро. Мама поворачивает голову. Её голос добрый, усталый:
— Всё хорошо, милая... Папа ведёт аккуратно...
Но Лия знала — не хорошо. Всё было слишком быстро. Слишком опасно. И потом — свет фар.
Вспышка. Рёв мотора. И крик.
— Нет! Папа! Тормози! Папа!
В хижине Лия вскрикнула вслух. Её тело вздрогнуло, руки сжались в простыню, ноги судорожно дёрнулись, будто она пыталась убежать даже во сне.
Зейн напрягся. Он встал. Подошёл ближе. Он видел много страха. Но сейчас это был не страх перед ним. Это была боль. Живая. Настоящая.
Лия захлебнулась в собственном плаче. Она билась в этом кошмаре, как раненый зверёк, захваченный тенью прошлого — тем, что не отпускало её ни днём, ни ночью, тем, что из года в год возвращалось в самых страшных снах. И сейчас ей не было всё равно, кто рядом. Не было разницы — охотник он, убийца или тот самый монстр, которого она ненавидела днём. Сейчас она была только ребёнком. Оставленным. Потерянным. Она вцепилась в его одежду, вжимаясь в его грудь так сильно, будто верила — если отпустит, снова потеряет кого-то важного.
— Не уходи... пожалуйста... не оставляй меня... — всхлипывала она в его грудь, едва дыша, задыхаясь от рыданий, захлёбываясь словами, которых никогда никому раньше не говорила.
Голос дрожал, прерывался, срывался до боли искренне, до мурашек по коже.
— Папа... не уезжай больше... не оставляй меня одну... я боюсь... мама... мама ведь больше не вернётся...
Слова звучали глухо, ломались и тонули в его одежде, впитывались в ткань вместе с горячими слезами, которые она не могла и не хотела больше сдерживать.
А Зейн... он стоял, крепко прижимая её к себе.
Он смотрел куда-то в темноту этой хижины, слышал за стенами тяжёлое дыхание ночного леса, скрип старых досок, привычные звуки дикой жизни. Но сейчас они казались ему настолько далекими и ненужными, как будто весь его мир сузился до этой девчонки с растрёпанными волосами, разбитыми губами и глазами, полными детской тоски. Он не знал, как правильно касаться её плеч. Как правильно успокаивать её голос. Как сказать что-то, чтобы она перестала дрожать в его руках, будто в лихорадке. Он был создан ломать. А не держать так. Не прижимать так близко. Не позволять себе этого. Но её тихий, захлёбывающийся шёпот бил куда больнее когтей и ножей.
— Я больше не хочу быть одна... я устала бояться... я устала ждать... что кто-то опять уйдёт...
Её пальцы вцепились в его грудь ещё сильнее, словно от этого зависела её жизнь. И он не мог... не мог оттолкнуть её сейчас. Он опустил голову, коснувшись губами её макушки. Тихо, почти неуловимо. Не как мужчина. Не как охотник. Как человек, который хоть на секунду вспомнил, что такое быть живым.
— Тихо... — его голос был хриплым, непривычно мягким для него самого. — Я здесь.
Он не обещал ей ничего. Не клялся. Не говорил ложных слов. Но эта фраза была настоящей. Она задрожала ещё сильнее. Она пряталась от мира в его груди, обессиленная, вымотанная, такая хрупкая и при этом по-своему сильная — сильная в своём отчаянии, в своей борьбе, в упрямом желании цепляться за жизнь, даже если вся эта жизнь разбита вдребезги. Она постепенно начала затихать. Слёзы стекали по её щекам уже медленно. Руки слабо сжимали его одежду, не позволяя ему отстраниться. И он не отстранялся. Ни сейчас. Ни в эту ночь. Потому что впервые за долгое время Зейн не чувствовал себя частью леса. Впервые он чувствовал себя частью чужой боли. И это было страшно. Страшнее любого врага. И она медленно засыпала у него на груди.
И в эту ночь он не ушёл. Не отпустил. Не дал этому лесу забрать её. Пока нет. Пока он был рядом.