Часть 1
Когда на меня смотрит Захар, а я ненакрашенная, мне хочется бежать от него прочь, делать мейкап и возникать перед ним красивой. Поэтому в школе я всегда красотка (ха-ха). А вчера я встретила Захара на пляже. Кто же красится, когда идет купаться? И хотя мне так нравится встречаться с Захаром, сейчас я постаралась, чтобы он меня не заметил. Пробежала бочком. А еще - и это самое главное, понимаете, да? - он был не один. Рядом с ним шла длинноногая девица в желтом купальнике. Когда они прошли, я оглянулась и проводила ее недобрым взглядом. Кто такая? Почему с Захаром? Вернее - почему он с ней? А потом меня окликнула Аня Водонаева из 10-го «Б».
- Ветка, приветка! - Это она так поздоровалась. - Как дела?
- Привет. Да нормально.
Проще сказать, что все нормально, чем объяснять, почему так плохо. А мне стало плохо после встречи с Захаром. От этой его желтокупальниковой девицы. Что-то раньше я ее в нашем городе не встречала. Может, какая-нибудь «звезда»? Модель? Где это ее Захар отхватил?
Я смогла пролежать на песке не больше получаса. Даже в воду не полезла, хотя жара стояла прямо-таки июльская - и это в конце августа. На площади Макарова даже не было ни одного скейтбордиста - все от жары попрятались в тень и на речку. Захар этой длинноногой в желтом купальнике меня просто убил. Я напялила шорты, топ и вяло побрела на автобус.
Зазвонил телефон. Захар? Прошло часа три после пляжа. И солнце исчезло. Захар уже вполне мог быть дома. Схватила трубку. Голос заставил поморщиться... Вовсе даже не Захар, а снова гусь из редакции «Юность города». Я ему стихи посылала месяц назад и материал о молодежном клубе.
- Да, слушаю...
- Виолетта?
- Да, да, это я! - ох, как мне хотелось бросить трубку. Я знала, что он скажет! Я уже слышала его ответы. Лучше бы не звонил!
- Виолетта, я прочел ваш материал. Он заслуживает внимания, но...
- Я ничего переделывать не буду, - сказала я жестко. Он меня достал, корреспондент этот. Надоело. Одно и то же, одно и то же. Уже целый год: заслуживает внимания, но... Стихи хорошие, но... И никогда ничего не печатает. Ни-ког-да! Да он никогда больше ничего от меня не получит. Ни-ког-да!
- ...Слушайте. Я вас ненавижу, - сказала раздельно, почти по слогам. Я прямо отчеканила это: НЕНАВИЖУ. - Вы сделали мне столько гадостей. Не звоните сюда больше! - Я закричала: - Я никогда ничего вам больше не дам! Я видеть вас не могу, слышать вас не могу! Не звоните сюда больше! Поняли?
И бросила трубку.
Вот. Теперь я счастлива. Я права. Надоели. Мои стихи гениальные, слышите? Вы просто ничего не понимаете в поэзии в этой вашей редакции вшивой. Ха-ха, они делают мне замечания! Они не желают видеть, как написан мой материал, а он написан классно! Клас-сно, понимаете, да?!
Я подошла к зеркалу. Я смотрела на себя и видела там необъяснимую злую улыбку и расширенные зрачки. У меня даже, кажется, раздувались ноздри. Как у лошади. Ух ты, как я его! Так и надо. Я себя уважала. Да. Так и надо с ними обращаться! Только так.
Наплевать.
Сердце билось как сумасшедшее. Как будто бы я перенесла тонну кирпичей на десятый этаж.
Наплевать. Скоро зима. Светлая, спокойная зима ожидает нас всех. Все сумасшествие сойдет, все изменится к лучшему. Сейчас каждый день выжимает столько энергии, столько силы. Не могу больше. Вчера поссорилась с мамой. Она купила мне туфли и старушечью юбку - в школе носить, а я сказала, что они мне не нужны, я буду ходить в школу в джинсах и кроссовках. Ох, как мы поругались! Кричали обе, как на базаре! Две базарные тетки!
Послезавтра первое сентября. Сочувствую себе. Печальная это дата - первое сентября. Хотя кому как, конечно. У нас в классе есть типы, которые первого сентября мчатся в школу на крыльях счастья. Словно не дяди и тети, а какие-то сопливые первоклашки, верящие в светлое будущее.
На днях на нашу лестничную площадку переехал парень. Вся семья, конечно, переехала вместе с ним. Елки! У него такие глаза! Такие, елки, го-лу-бы-е! Я прямо остолбенела, когда увидела. Под цвет его джинсов прямо. Я поднималась, а он спускался по лестнице. Лифт как раз на профилактическом ремонте был. Парень прошел мимо не поздоровавшись. Ну, правильно, мы ведь незнакомы. Но я знала - он постоянный жилец, не гость, они вещи из машин перетаскивали целых три дня. И не поздоровался. Вот те на! В этом случае здороваться надо. Тем более с девушкой. Не мне же первой здороваться с ним. Видно, воображала или некультурный совсем. Я даже расстроилась. Через час вышла на балкон, а там тоже он - видом любуется. Он на своем балконе, разумеется, но они рядом. И ни словечка не выронил, понимаете, да? Пришлось мне ему самой «привет» говорить. Истуканами, что ли, стоять рядом друг с другом? Смешно же.
- Привет, - ответил он.
- Меня Виолетта звать, а тебя?
- Лев, - бросил он и зашел в комнату. Спрятался.
Не захотел разговаривать даже. «Лев». Кошка он задрипанная, вот кто. Львы разве такими бывают?
Вообще-то чего я к новому соседу привязалась? Что мне от него надо? От парней мне нужна только любовь. Не дружба, нет. Я и от девушек дружбы не жду. От них мне нужно только поклонение. В классе все девчонки меня воображалой считают. Высокомерной, точнее.
Ну и пусть. Не хотят поклоняться - не надо, только пусть оставят меня в покое. Все.
Этот Лев-кошка, наверное, в нашу школу придет. Класс в десятый или одиннадцатый. А вдруг к нам? Я бы у него спросила, но он же не хочет разговаривать. Он же гордый. Мог бы вообще к нам не переезжать, его не звал никто вообще-то.
Листья с дуба летят. Он напротив меня, только выше, выше, до десятого этажа, правда. Дуб-ветеран. Наверное, еще печенегов видел. Листья не летят, а падают: бух, бух. У дуба листья тяжелые - медь, куда они полетят-то, бедолаги? Только вниз, на землю, на корм свиньям. Если бы они тут были, конечно. Медь. Жесть. Жесть, все жесть.
Цоя включила.
Когда его слушаю, все внутри замирает, а последние его видеозаписи! Жуть! Как будто он знал, что погибнет. Этот падающий глухой голос, тяжелый, совершенный... страшно. Понимаете, да?
Медь. Жесть.
Говорят, что юность - это прекрасное радостное время. Смотришь, мол, на мир сквозь розовые очки. Видишь хорошее, не замечаешь плохое. Ха! Видно, это кто-то в старости сказал, по забывчивости. Как бы не так - прекрасное, радостное. Оно у меня радостное бывает? Целое лето Захара не видела - вот радость. Только думала о нем - днем, ночью. И никакой метлой его нельзя было из башки вымести. Придумали бы такую программу на компе: «Плохие мысли - вон!» Пусть бы Касперский над этим голову поломал. Он же умный. Ему бы сразу Нобелевскую вручили. Не замечаешь плохое. Два раза: «Ха!» Тогда бы я эту девицу рядом с Захаром и не заметила вовсе. И «розовые очки» - это мура. Иногда ржешь как жеребенок, не зная отчего - это бывает. Так что «розовые очки» надо заменить «телячьим восторгом». То, что юность - легкое и беспечное время - это вообще жуткая ложь. Юность - самый трудный период в жизни, понимаете, да? Осмысливаешь свое «я». Комплексуешь буквально по всякому поводу - не только я - каждый подросток. Начнем с внешности. Кто сам для себя красивый? Нет таких, все себя за уродов держат. И неумные все, я так первая дура. Не умею ни с кем общаться. У меня вообще сплошные «не». НЕ умею, НЕ могу, НЕкрасивая, НЕумная... И еще - и это самое главное: ощущаешь свою полнейшую НЕнужность в этом мире. Раз ничего не умеешь, значит никому и не нужен, ни людям, ни государству (ха-ха, громкое слово). Совсем один, родители сами по себе, и давно. К тому же растешь как бешеный, сам из себя выпираешь, боишься себя. Своего тела боишься: все ли у тебя нормально растет?
Я снова покосилась на телефон. А чего я сижу возле него, как кошка у мышиной норки? Почему я жду, что Захар позвонит? Он что, мне когда-то звонит? Или я сама, что, не могу с ним связаться?
Я набрала знакомый номер.
- Алло, Захар, это ты?
- Да.
- Что ты делаешь?
- А че?
- Просто. За что ты меня ненавидишь, Захар?
- Кто тебе так сказал?
- Ты меня ненавидишь?
- Нет.
- Любишь?
- Нет.
- А что?
- Ниче.
- Все вы меня ненавидите.
- С чего ты взяла?
- Вы меня ненавидите?
- Нет.
- Любите?
- Нет.
- А что?
- Ниче.
Я положила трубку. И совсем забыла, что позвонила затем, чтобы узнать, с кем он был на пляже. Жуть и мура просто.
Одно хорошо: этим летом я наконец-то перестала бояться быть самой собой. Раньше заставляла себя говорить о пустяках, всяких тряпках, побрякушках с девчонками, заставляла себя с ними общаться, шла против своей натуры, понимаете, да? А теперь - со всеми молчу. Не буду больше с ними трепаться. Они сами по себе - я сама по себе. Пусть думают обо мне, что хотят.
Солнце пустилось в путь на ночлег. Скатываясь с дневного холма, укрылось легким облачком-парео. А краснющее-то! Похоже, сегодня оно на пляже перестаралось. Кефирчиком его помазать. Поднялся ветер, зашуршала листва на дубе. Шумящая листва меня всегда успокаивает. Хлопнула входная дверь - мать с работы пришла. Вечер.
Я снова выбралась на балкон. Листья вызвали меня по скайпу[1] шелестящим вызовом-звонком. Приветик, дуб! Ну, что скажешь?
Дуб не напрасно меня вызвал: на своем балконе стоял и потягивался новый жилец. В шортах, с голым торсом. Он ко мне повернулся. А глаза! Го-лу-бы-е - как кусочек неба в темных дождевых тучах. Смотрит на город с высоты восьмого этажа - куда его с родителями занесло? Что за район? Деревня или все-таки город?
Увидел меня и улыбнулся.
- Привет! - надо же, поздоровался!
- Привет, - ответила я, сильно обрадовавшись. - Мы с тобой сегодня уже здоровались.
- А, точно. Ну ничего.
- Ты в нашу школу завтра пойдешь, да?
- Вероятно. В тридцать первую.
- В нашу. В какой класс?
- Десятый «А».
- В наш!
- Вот здорово! - парень снова широко улыбнулся. - А ты сядешь со мной? Расскажешь про всех.
- О'кей!
- Прости, забыл, как звать-то тебя?
- Вета. Виолетта, значит.
- Ветка, значит?
- Пусть будет Ветка. Меня многие так зовут.
- А какого ты дерева ветка?
- Ой, - я засмеялась, - ой, я и не знаю. Я об этом не думала. Тебе какого хочется?
Он придирчиво осмотрел меня. Ненакрашенную, потную от жары. Представляю, какой у меня вид.
- Пусть будет ветка рябины. Ты такая же стройная.
Ух ты! Да он ничего!
- Хорошее дерево. Мне нравится.
- Мне тоже. А меня звать Лев.
- Да, я помню, Лева. Ты говорил.
- Прости. Я спал и мало что помню.
- Плохая память?
- Плохое настроение. Я его переспал. Только что переехали, ничего не могу найти. Ну, всякое такое. Пустяки.
Он обнял себя за плечи, похрустел плечами.
- Лева! - послышался из комнаты женский голос.
- Да, мам, иду! До завтра, рябиновая!
- До завтра!
- Стукнешь в двери, как в школу соберешься?
- О'кей!
Сядем с Левкой за четвертую или за пятую парту. Оттуда удобно наблюдать за Захаром, он всегда на третью садится. Из года в год.
Приятно идти рядом с красивым парнем, понимаете, да? С незнакомым к тому же. С незнакомым для других, имею в виду. Девицы из нашей школы мельком взглядывали на меня, потом на Левку и снова на меня - и не могли скрыть зависти. И поголовно все - все, понимаете, да? - со мной здоровались! Даже Китаева из 10-го «Б» подарила мне благосклонный кивок. Она никогда не здоровалась! Никогда! Правда, и я тоже, но она никогда, а сегодня поздоровалась. Благодаря Льву, конечно. Наверное, они хотели, чтобы он тоже всем отвечал на приветствия, а не только я.
Щас! Будет он с вами со всеми здороваться! Щас! Кто вы такие вообще-то?
Шли и болтали о пустяках. Лев рассказал, что их семья не из нашего города.
- Жили раньше в Воркуте, знаешь город такой за полярным кругом?
- Ага, слышала, там шахты, да?
- Ну да. И еще сейчас там такие зоны, как в «Сталкере», - целые дома, магазины, школы - вымершие, окна выбиты, одни кошки шныряют и еще пацанва. Памятники руку вперед вытягивают, пустоту щупают.
- А чего там случилось-то? Тоже, что ли, Чернобыль?
- Нет. Все гораздо проще. Шахты позакрывались, народу работать негде, уезжают. Да вообще просто бегут все. Продают квартиры буквально за бесценок. За две тыщи баксов трехкомнатную.
- За две тыщи? - я остолбенела.
- Ну, за четыре... словом задешево. Мы еще не продали свою. В центре города, шикарная нормальная трешка. Хочешь купить?
- За четыре рубля - да запросто. Прямо сейчас можно?
- А осмотр? Покупают же после осмотра.
- А мы с уроков сбежим на поезд и туда, в твой хауз - на осмотр.
- Классно!
- Сколько уроков пропустим?
- Ну, не менее ста, - Лева стал подсчитывать в уме: - Три дня туда, три дня обратно, день на смотрины - если по шесть уроков в день - полтинник.
- Да? Я думала, больше.
- Нет, это же не Дальний Восток. Страна с юга на север не очень протяженная. Ехать до Воркуты три дня отсюда на поезде.
- На оленях лучше!
Посмеялись.
- Чай там попьем, - добавил Лева.
- А как же! С сухариками!
Красиво вокруг было, листья золотели прямо на глазах, и еще малышня... Малыши меня всегда в этот день умиляют - такие все серьезные, девчонки с белыми бантами, мальчишки - женихи в миниатюре, все в костюмчиках, не хухры-мухры, у всех букеты в руках, некоторых за цветами вообще не видать, одни только ушки-лопоушки.
Когда-то мы тоже такими были, понимаете, да?
Гляжу сейчас на старшаков - дяди и тети. И никаких костюмов: футболки навыпуск и джинсы, все самое-самое обычное. Оп-ля! Нет, один разоделся, есть у нас в школе придурок. Павел Винталев. Этот в костюме был, вышагивал с мамой под ручку. При букете, кА-анечно. Винталев - медалист с первого класса, у него на лбу было написано: ме-да-лист. Ему положено в костюме с галстуком ходить, банкир долбаный. А что, Пашка не банкиром, что ли, будет? Как же - филологом-поэтом. Чтобы две копейки в год зарабатывать.
Пересекли площадь Макарова. Она сегодня вообще пуста - скейтбордисты в школу потопали. Но что тут будет после уроков! На улице солнце смайликом добродушным, все школьники придут кататься. Тут удобно.
Как я и предполагала, Захар сел за третью парту в первом ряду. Четвертую уже заняли Мокрецова с Топилкиной.
Захар на меня покосился.
- Знакомься, Захар, - сказала я, когда мы проходили мимо него. - Это Лев. - Я даже не остановилась, когда это произнесла. Как будто Кислицин мне вообще побоку.
- Ну, - кивнул Захар, искоса глянув на Левку. Даже не поздоровался! Ни со мной, ни с новеньким.
- Давай сюда сядем, - сказала я Леве, кивнув на пятую парту. И оглянулась на Захарыча.
И тут наши взгляды встретились. Во взгляде Кислицина я прочла заинтересованность. Ему стало интересно, - понимаете, да? И у меня замерло, а потом галопом помчалось сердце. Любопытно ему стало - с кем же это я в школу заявилась? Ведь он таких не знает, а Захар все должен знать. А как же! И ему дела нет, что я тоже не знаю его девицу в желтом купальнике. И спрашивать не буду, просто умру от любопытства, а не спрошу. Я понимала, конечно, что это не любопытство, а самая настоящая ревность, но боялась даже самой себе в этом признаться.
- Ой. Я телефон в ветровке забыла, - я растерянно посмотрела на Леву, - пропусти меня, пожалуйста. - Он с краю сел, а я у окна.
Я вылетела из класса.
Забыть телефон в раздевалке нашей школы - значит запросто его лишиться. И не важно, что мобилу можно купить сейчас в каждом киоске за сто рублей. У наших школяров это что-то вроде охоты по карманам. Нашел копеечный мобильник - удача, словно настоящий охотник в настоящем лесу подстрелил белку, понимаете, да?
Возвращаюсь из раздевалки с телефончиком в кармане джинсов, смотрю, из 1-го «В» выбегает зареванный мальчишка. Наверно, потому и выбежал из класса, что заревел. Звонок на урок еще не звенел. Кто-то побил там парня, что ли.
- Эй, ты чего шумишь? - я возникла перед ним, как мамаша, честное слово. Такой он был маленький, тщедушный, а я такая над ним огромная. Он в костюмчике с галстуком, как у всех первоклашек принято, я уже говорила.
- Та-ак, - мальчишка утер слезы одним рукавом, другим.
- Чего «так»? Что за «так» первого сентября? В мир знаний пришел, разве можно сегодня реветь, эй, парень?
- Мой буке-ет! - ревет мальчишка и утирает слезы рукавами.
- Что твой буке-ет?
- Вы-ыкинули!
- Кто выкинул, куда?
- Учительница-а бросила в у-урну...
Я почесала затылок. Да-а. Задачка с тремя известными. Вот и первый урок бедолаге.
Мы-то, взрослые старшеклассники, все уже понимали. Зачем учительнице много цветов? Зачем дети тащат их в школу? Этот обычай давно надо отменить. Да, да, именно: запретить приносить цветы! Потому что букеты похуже учителя выбрасывают. Что мы, урн с цветами не видели? Да сколько угодно!
- Не реви, Буратино, спасем твой букет. Учительница в классе?
- Нету-у, куда-то ушла-а...
- Ну, веди меня к вам в гости.
Зашли мы к ним в класс, малыши сидят за партами нарядные-нарядные и грустные-грустные, а в урне в углу - цветы, полная доверху урна, букеты вниз головой как утопленники без воды стеблями вверх.
Ненавижу таких училок! Ну скажите, зачем это надо делать при детях? Что, нельзя цветы в учительскую оттащить? А уж после уроков выбрасывать? Можно и вообще не выбрасывать. Подарить лишние букеты уборщице, в столовую отнести - поварам. Или просто в школьной столовой на столах расставить. Красиво же будет! Празднично!
Я не стала разбираться, где именно у этого мальчишки букет, взяла - и всю урну вверх ногами на пол перевернула. Дети вскочили с мест и к цветам кинулись. Только двое остались за партами - мальчик и девочка, и я поняла, что это их букеты - самые роскошные - стояли на учительском столе. Розы. Не хотите, господа, цветов-олигархов за несколько тысяч рубликов? Мне захотелось выкинуть их в окошко. Если бы не хозяева гладиолусов - гордые мальчик и девочка, так бы и сделала, полетели бы гладиолусы из окна на головы прохожим.
Первоклашки каждый свой букетик нашел, к груди прижал и на место отправился. Второй звонок прозвенел. И тут дверь открылась и на пороге учительница возникла. Молодая. Накрашенная. Ресницы в палец длиной. Наверное, даже не накрашенные, а наклеенные. Хлоп-хлоп на меня этими черными карандашами.
- Что тут происходит?
- А то, что цветы в урну бросать не надо, - тихо, чтобы не слышали первоклассники, сказала я ей и вышла из класса. Я почти что на ухо ей это прошипела. Мы же с ней нос к носу столкнулись. Я ее даже чуть плечом в дверях не толкнула, понимаете, да? А что она проход загородила?
Дверь за моей спиной с грохотом хлопнула, а потом распахнулась.
- Я с тобой еще разберусь! - закричала мне вслед училка первого «В». И снова дверью бабахнула. Ох, как разозлилась!
Очень мне страшно, ага.
Малышей только жалко. Сразу же видно, какая мымра им в учительницы досталась.
У нас первая учительница была золотой. И с цветами у нас не было безобразий, все четыре года, понимаете, да? Нам повезло. Каждые каникулы - поездки, походы. В гости к Дедушке Морозу в Устюг, в аквапарк на автобусе в другой город. Термосы с чаем, бутерброды. До сих пор помню их запах в прогретом автобусе. Надежда Николаевна была наша общая мама, понимаете, да? И каждый хотел к ней под крылышко.
Я поспешила в свой класс на третьем этаже. Неохота опаздывать. Вообще-то первого сентября уроков никаких нет, просто болтология, время встречи, бла-бла-бла, но все равно... К счастью, классной еще не было.
- Ты куда исчезла? - Лева с упреком взглянул на меня своими голубыми глазами. - Бросила соседа на произвол судьбы.
- Не съели тебя? - съехидничала я. - Вот и ладненько.
Я поглядела на Захара. Его спина в синем свитере выражала полное безразличие.
Вошла Лариса Григорьевна. Она и класс радостно друг друга поприветствовали после летней разлуки.
- А где у нас новенький? - Лариса Григорьевна выглядела Леву. - Лев Капитонов. Встань, пожалуйста.
Лева встал.
- Ты, кажется, откуда-то приехал?
- Да. Я из Воркуты.
- О, тундра! - засмеялся Тимка Певченко, и все засмеялись, как будто слово «тундра» теперь означало только «тупой», а не географическое понятие.
Левка сел.
- Что смешного - не пойму, - Лариса Григорьевна пожала плечами. - Вы бы лучше расспросили Леву о месте, где он жил, о школе, в которой учился.
- О девочке, с которою дружил, - подсказал Захар, не поднимая головы от парты.
- О мальчике, которого любил, - продолжил Тимка.
Все снова заржали. В нашем классе все тупые башмаки без шнурков.
- Не обращай внимания, - прошептала я Леве, - мы олигофрены, ты тут по ошибке.
- Я заметил, - пробурчал Левка и уткнулся взглядом в крышку стола.
- Эй, Тундра! - крикнул ему в спину Тимка. - У нас в классе традиционная ориентация, имей в виду.
- Певченко! Перестань сейчас же паясничать! - крикнула классная и стукнула ладонью по столу.
- А что я? - заныл Тимка. - Это он про тундру рассказывает.
Лева больше не стал слушать. Медленно поднялся, дернул с крючка под столом рюкзак и пошел из класса.
- Ты куда, э-э... - классная всполошилась и поглядела в журнал, вспоминая Левкину фамилию, - Капитонов!
- Свежим воздухом подышать. Он тут у вас больно спертый.
Толкнул дверь плечом и вышел.
- Подумаешь, гордец, - сказал кто-то, - обиделся он...
- А ты, Тимофей, думать должен, - попеняла классная Певченко. - В первый же день глупые шуточки отпускаешь.
Как будто в первый день нельзя глупые шутки, а в другие - пожалуйста. Обидно мне стало за Леву. С хорошим настроем шел в наш класс, и вот... Обломилось.
Я тоже достала рюкзак и направилась к двери.
- А ты куда, Покровская? - удивленно вопросила Лариса. - Что с вами сегодня?
- Я согласна с новеньким. Дышится тут тяжело, понимаете, да?
- С Тундрой спелась! - выкрикнул Тимка и коротко свистнул в два пальца. Это он меня освистал. Перед выходом я поглядела на Захара. Он смотрел в стол. Зараза, хоть бы взглянул на меня!
Я не стала догонять новенького. Еще подумает - влюбилась. Поплелась домой по его следам. Все равно больше никаких уроков нет. Высокая фигура Левы точкой виднелась в конце улицы, шагал в сапогах-скороходах. Сбегал от нас, приветливых и радушных.
Мама была дома. У родителей сельскохозяйственная страда. Каждый год первого сентября берут день отгула, чтобы выкопать картошку. И мне сразу сказала: идти копать. Даже не спросила, почему я так рано вернулась из школы.
- Отец уже на поле.
- Опять эта каторга! Надоело!
- Не ворчи, Виолетта.
- Не ворчи, не ворчи... Как я это ненавижу! Каждое первое сентября у тебя, мама, песня про картошку. Когда-нибудь она кончится?
- Деньги на автобус на трюмо, - сказала мама вместо ответа, - давай, ешь и догоняй. Может, застанешь меня на остановке.
Картошку, как и все овощи-фрукты, продавали в магазинах - покупай, сколько хочешь. Нет, матери зачем-то надо выращивать ее самой! На поле, за городом. Другие овощи она тоже сама выращивала, на даче. Это мамин персональный «бзик», с которым смирился отец. И мне тоже надо перенимать дурацкую привычку овощевода, понимаете, да? И тоже смиряться. А я не хочу! Не хочу - и все!!! Мне не нужна вообще эта картошка, и я уже три года подряд пыталась бастовать. Не тут-то было! Картошка - важное семейное событие, и не пойти ее ковырять - значило оставить семью без второго хлеба. А как же! Картошка, выращенная тобой, вкуснее, сочнее, в ней витаминов в сотни, нет, в тысячу раз больше, чем в магазинной - по компетентному мнению мамы и папы. Вот такая стариковская фигня.
И сейчас бунтовать было бесполезно, скандала я не хотела. Так что перекусила и пошла вслед за мамой на автобус.
Автобусы у нас полный отстой. Больше всего маршруток: «Газелей», «Соболей». Сядешь в такую железную «животинку» и ждешь, пока она заполнится пассажирами. Тупизм просто. Водители у нас очень жадные. Как будто лишние пятнадцать рублей сделают их богаче. А может, и делают, не зря же они так подолгу стоят на каждой остановке, наверное, есть в этом смысл. Пассажиры сидят как безропотные бараны. Привыкли. Однажды я спросила одного молодого водителя, долго нам еще ждать, скоро он отправится? Он ответил: через минуту. Но прошло пять, а мотор не завелся. Я встала и сказала ему об этом. Не очень вежливо, видно, сказала - ненавижу, когда обещаний не выполняют. А он как заорет:
- Торопишься, так на такси езди!
Лицо у него было такое... совершенно не запоминающееся. Глаза, нос, рот - вот и все, что можно сказать про такое лицо. И еще то, что оно было страшно злое. Я разозлилась и вышла. Больно надо время терять, сидеть тут с безмолвным народом. Да и гордость надо иметь вообще-то. Вредоносный шофер это увидел и сразу тронулся. Мне назло! Просто свинья. Я ухмыльнулась и пообещала себе, что вообще не буду в маршрутки садиться, только в автобусы, там не ждут, а сразу едут. Наверное, потому что они не частные, а государственные. А еще лучше вообще ходить пешком, а если ездить, то на своем собственном «Кадиллаке».
Но на картофельное поле пешком не пойдешь. Все-таки четыре остановки.
Остановка рядом с нашим домом. Растрескавшийся асфальт, из трещин лезет трава. В переполненной урне пустые пивные банки, бутылки и обертки от мороженого. Два парня ждут автобус. Один из нашего дома, но я не знала, как его зовут, он из другого подъезда.
- Привет! - поздоровался парень, кинув бычок мимо урны.
- Привет!
- Ну как - много двоек нахватала?
- Каких двоек? - я даже не поняла сразу. Сегодня же первый учебный день. Какие двойки? И вообще, что я, первоклассница, об оценках у меня спрашивать.
- Каких-каких... в дневнике.
- В каком дневнике?
Парень растерялся.
- Ты что, в школу уже не ходишь?
- Да лет пять уже не хожу!
А что, он не может о другом с девушкой поговорить? Только о двойках?
- Ничего себе. А выглядишь моложе. Как же время бежит... блин...
Он не «блин» сказал, а словечко покруче.
Подкатил автобус. «Пазик», не маршрутка, которые водят хамы и хапуги. Народу в нем немного, не час пик. Я села и уставилась в окно. Проезжали по частному сектору, в котором башнями возвышались многоэтажки. Наш дом - одна из таких. Их тут все больше и больше. Город давит на одноэтажные деревянные теремки, на огороды и маленькие сады. Частные домики такие живые, душевные по сравнению с каменными громадами. Окна в них смотрятся, как грустные, с морщинками, глаза. И всегда у домиков клумбы с цветами... Да, милые теремочки... некоторые прячутся за рядом берез, около одного дуб стоял богатырем и охранником... А вот двухэтажный кирпичный дворец. Особняк со стенами-«фонариками», красная черепичная крыша, стеклопакеты, кирпичный забор за миллион долларов...
Я согласилась родителям помогать, но вытребовала себе самостоятельность. Работала одна. Врубала лопату под картофельный куст, хватала его за загривок и поднимала вместе с кучей земли, в которой прятались розовые, как поросята, клубни. Собирала в ведро, а как оно набиралось с верхом, ссыпала в мешок. Папа с мамой работали в паре. Обычно было так: папа копал, а мы с мамой собирали. Но сейчас нет. Я сама, если уж нельзя слинять.
Происшедшее в школе не выходило из головы. То, что мы с Левкой солидарно покинули класс, не имело ровно никакого значения. Ну, может, Лариса чуть погундосит, но это ничего. Ведь не было уроков. А был просто треп, потому Тимка и обозвал Леву «тундрой». Были бы в расписании нормальные уроки, а не то, что по-дурацки называется «днем знаний», все бы было по-другому. Нет, чтобы сразу начать учиться, выдумывают какую-то пустопорожнюю чепуху. А еще я вспоминала малыша в костюмчике: успел он свой букет подобрать или нет, и что с ним сделал: снова учительнице преподнес или отнес маме. Я бы выбрала второе, но ведь мамаша будет его пилить, если он вернется с букетом... трудная эта малышовая жизнь.
В небе заливались десятки жаворонков. Мне казалось, что все они работали звонками на Первое сентября, только очень высоко звонили. Скоро эти «звоночки» улетят в Африку или Египет. Интересно, там они звенят в небе или скучно поживают в египетских кущах без песен - перезимовывают на юге.
День был почти по-вчерашнему теплый, но солнце светило мягче, словно сегодня после вчерашнего загара оно облачилось в парео. Начался сентябрь, лето кончилось. Но не у нас, а где-нибудь в Воркуте. Я подумала, что Захар снова может быть на пляже. Ведь из школы их давно отпустили. И в этом случае - что делаю я на дурацких картофельных грядках? Мне немедленно нужно тоже на пляж!
Я подошла к маме и соврала, что к трем часам нас звали в школу на какое-то организационное собрание и что мне нужно просто срочно бежать. Я еще хотела попросить, чтобы папа подвез меня в город на машине, но потом решила, что для выдуманного совещания это уж слишком. Не скажу, что известие про собрание доставило родителям удовольствие, но мне было наплевать. Я им уже нарыла два мешка отборного картофеля.
- Что делать - иди, раз надо, - вздохнув, разрешила мама и утерла со лба пот тыльной стороной ладони.
- Спасибо, мам!
Я повернулась и побежала по направлению к автобусной остановке, но запнулась о свое пустое ведро, поставленное самой же себе на пути, и свалилась на мягкую перекопанную землю.
- В гробу я видела вашу картошку! - крикнула я, со злостью отряхивая джинсы от жирной земли.
- Об этом ты зимой скажешь! - крикнул в ответ папа.
- Ненавижу вашу картошку! - от меня ему ответ.
Зимой! Я ее вообще могу не есть - ни зимой, ни летом, и вообще от нее толстеешь.
Меня сильно волновал вопрос: Захар на пляже один или с девицей в желтом купальнике? Если они снова вместе, я просто сойду с ума или утоплюсь с горя прямо на их глазах.
Дома лихорадочный поиск купальника-полотенца-сланцев, и вот я бегу по площади Макарова, сталкиваясь с юными скейтбордистами, и предвкушаю, как пройдусь перед Захаром в новом купальнике, нормально, по-школьному, накрашенная, а его подруги в желтом купальнике нет. Он один. Испарилась подруга, ура! И чего я не спросила сегодня у Захара, кто такая эта длинноногая. А, вот почему. Я же была вся поглощена впечатлением от новенького и тем, как все на нас обращают внимание. И Захар в первую очередь. Он ведь оглянулся! Чтобы Захар - да когда-нибудь на меня оглядывался... такого не бывало.
На пляже Аня Водонаева, Серега Пяльцев, Чердак из 8-го «А» и еще куча народа из школы, а Захара нет. Почему я Левку не позвала, он же не знает, где у нас пляж, может, он тоже купаться любит. После своего Заполярья - тем более. Может, он и не купался никогда в жизни в нормальной реке. Может, и не знает, что это такое. Вот такая я эгоистка, забываю про ближних.
Река совершенно мирно текла в своих салатовых берегах, бурунчики поднимались только вокруг бултыхающейся у берега малышни. На другом берегу, далеком-далеком, маячили фигурки рыбаков. Мне вдруг скучно стало без Захара, и захотелось снова домой. Елки, даже уроков не задали, я бы даже уроки поучила от нечего делать. А на картошку я больше не вернусь ни за что. Стрекозы летали, как сумасшедшие, с глазами на полголовы. Вот бы мне такие глазищи. И от крыльев я бы не отказалась. Летала бы над Захаром. Так высоко, чтобы он меня не замечал. И жалила бы всех девиц, приближающихся к нему на расстоянии полкилометра. Хотя стрекозы, кажется, не жалят. Вообще не знаю, что они делают. Кроме того, что жрут тонны мошек.
Я с разбегу бросилась в воду и поплыла. Быстро, рывками, дальше, дальше от берега. Люблю воду. Она вот как стрекозиные крылья прозрачная. Ласковая, свежая. Я не очень хорошо плаваю, а тут плыла и плыла без страха. Легко, свободно. Оглянулась на берег - а он еле виден! Как же я заплыла так далеко? Даже странно, никогда такого не было. И вдруг я запаниковала. Представила, что подо мной нет дна. И что до другого берега я не дотяну. А до этого? Тоже! Я повернула в сторону пляжа и замолотила ногами по воде. Елки... ведь все хорошо, плыви, как плыла... так нет же... мне показалось, что у меня не выдержит сердце. И тут я почти сразу стала тонуть. Хлебнула воды раз, другой, ноги-руки молотили по воде беспорядочно... Нет, надо успокоиться. В чем дело? Я же умею плавать... почему вдруг потерялась эта способность? Крикнуть «помогите»? Нет, ни за что, я умею плавать. Тонут только пьяные или малыши. А я трезвая и взрослая.
Я постаралась успокоиться, привести в порядок нервы и конечности. Поуспокоившись, руки-ноги заработали более-менее равномерно. Вот. Вот так... вот так, все хорошо, скоро зима, и все образуется, нет Захара на пляже, ну и не надо. Вот уже и берег рядом, я доплыву! Что за истерика была? Глупо... На берег я буквально выползла. Лежу на мокром песке и не могу отдышаться. Все-таки паника - это ужасно. Все плохое в мире происходит из-за нее.
Дома вышла на балкон развесить мокрые вещи. Дверь соседского балкона была закрыта. Очень мне это не понравилось. Словно этой закрытой белой дверью Лева отгородился от меня, понимаете, да? А от меня отгораживаться не нужно. Я ни при чем. Я из-за него из школы слиняла. Проявила, так сказать, солидарность. А может, там, в квартире, и нет никого?
- Эй! - крикнула я. - Эй, Лева!
Как ни странно, он сразу появился. Вышел на балкон мрачный как туча. Даже глаза посерели.
- Привет.
- Привет, Лев. Ну, и как тебе наш класс? Много добрых впечатлений?
- Дебилы, - сказал Левка и сплюнул с восьмого этажа через перила. Хорошо, что на дуб не попал.
- Между прочим, я тоже ушла. Вслед за тобой.
- Зачем?
- Ну, как же. В знак солидарности.
- Спасибо. Но такие жертвы ни к чему, сударыня.
- Нет к чему. Ты в нашем классе пока что чужак, а если я слиняла, своя в доску, может, поймут, что к чему. Но это Тимка Певченко дебил, другие - получше, просто они не высказывались, а высказались бы - ты бы увидел.
- Ага, - пробасил Левка, глядя не на меня, а вдаль. - Был там еще один - длинноволосый, тоже высказывался.
Я вспыхнула.
- Длинноволосый - это Захар, - мне приятно даже просто произносить это имя. - Кислицин Захар.
- Да мне хоть кто, - скривился Лева, - в другой класс, может, перейти?
- Думаешь, другой лучше? Да все такие, Лев! Не обольщайся. А у вас в школе что, не так было?
- Да как-то там поприличней публика, - ответил Левка. - Может, потому что знакомые все.
- Ты не хандри, завтра уже все нормально будет. Физика начнется, геометрия, ты покажешь свои выдающиеся способности, и они заткнутся, зауважают тебя.
- Придется так и сделать, - подтвердил сосед на полном серьезе. - А ты что, в бассейн ходила? - он кивнул на купальник, с которого срывались светящиеся на заходящем солнце капли.
- Почему в бассейн? У нас в реке можно купаться. Запросто! - Я засмеялась. - А у вас только в бассейне купаются?
- Да, в бассейне. В Воркуте классный бассейн. Аркадий Вятчанин - чемпион мира по плаванию - там воспитался, в курсе?[2] Нет, я знал, что на вашей широте тепло, но ведь уже сентябрь, осень. Птицы улетают и всякое такое.
- Ну и что - осень? У нас в сентябре еще купальный сезон. Вода - прелесть, парное молоко! Жалко, ты не ходил.
- Увы, - он пожал плечами, - меня не позвали.
- Ох, прости, я просто не догадалась.
И правда, не догадалась. Когда я думаю о Захаре, все другие мысли просто выскакивают из головы.
На пляже Кислицина не было, и это очень нехорошо. Кто знает, чем они с той незнакомой девицей занимаются дома и вообще где он? Где они?
Я надеялась, что Захар мне позвонит и спросит про новенького. И почему я за ним ушла, как верная подруга. Может, я даже ушла для того, чтобы Захар обратил на меня внимание. Я почему-то всегда надеюсь, что Кислицин вдруг да все-таки мне позвонит на домашний. Номер моего сотика он не знал.
Но Захар, конечно, не позвонил. Зато звякнула Аня Водонаева. Спросила, откель Лева свалился, кем мне приходится, почему мы вместе шли в школу.
- Мы и сидим вместе, Ань.
- Ух ты! Поздравляю. Он душка. И Алке Китаевой понравился. Сказала: «Покровская с таким мачо под ручку шла!»
Аня с Китаевой в одном классе.
- Может, он твой двоюродный брат? - с надеждой в голосе спросила Аня.
- Не надейся, этот мачо - мой парень, - соврала я.
- Что-то раньше мы о нем не слышали, - съехидничала Водонаева.
- А ты, Аня, много слышишь обо мне?
- О, конечно! Ты у нас личность известная. Ну и кто же он? Где ты его отхватила? Почему молчала о нем? Ты уже не любишь Захара?
- Слишком много вопросов.
- Хотя бы на один ответь.
- Хорошо. Отвечу на первый. Я отхватила его на соседнем балконе.
- Так он твой сосед?
- Yes.
- Так он не занят?
- Не знаю даже, как сказать. Смотря как судить. Сижу с ним я - и точка. Не мылься.
- Не мылься! Я же вообще в другом классе!
- Пока, подруга.
- Нет, Ветка, подожди. Знаешь, почему я спросила, не твой ли это кузен? Знаешь?
- Ну откуда мне знать, Ань? Я же не бабка-отгадка.
- У Захара двоюродная сестрица объявилась.
У меня заколотилось сердце. Вот кто это в желтом купальнике! Тайна раскрылась. Ура! Они просто родственники.
- Да-а? Откуда такие сведения?
- Он меня с ней познакомил. Вчера, на пляже. Лилькой зовут.
- Лилей, значит.
- Ну, конечно. Лилей Георгиновной Ноготковой.
- Правда? Так и зовут?
- Ветка, ты что?
- Ну вот... а было бы здорово. Поэтично так - Лилия Георгиновна. Слушай, Аня, как ты думаешь - в кузину можно влюбиться?
- Сейчас это не принято, а в прошлых веках - за кузенов выходили замуж.
- Ужас!
- Согласна. Лилька - твоя соперница. Но она из другого города и, может, уже уехала.
- Понятно. Спасибо за инфу.
- Пожалуйста. Ты в долгу и должна рассказать про своего соседа.
- О'кей, расскажу, когда что-нибудь узнаю. О'кей?
Лева вышел с фотоаппаратом и стал фотографировать с балкона виды. А у нас очень красиво, не вру. Во-первых, дуб, видевший печенегов. Во-вторых, мелкие жилые домики - как игрушки на ладони. Вдали виднеется сосновый бор. А слева - купола новой церкви. Сейчас солнце шло на закат и по пути присело отдохнуть на купола. Сидело сразу на всех пяти.
Лева все это снял, а потом - раз - перевел камеру на меня. Щелк, щелк. И еще раз щелк.
- Эй, вообще-то предупреждать надо, я бы хоть мордаху приготовила.
- Когда готовят - пресно.
- Ты любишь заставать врасплох?
- Не врасплох, но чтобы было естественно, не люблю я деланые девчачьи улыбки.
- Почему это они деланые?
- А разве нет? Приготовил улыбку. Сказал: «чи-из»...
- Можно и сы-ыр сказать, эффект тот же... Слушай, Лев, а пошли сейчас искупаемся?
- Ветка, стемнеет скоро.
- Да мы быстренько! Я тебе нашу речку покажу! Она славная!
- Ладно, давай! Через минуту буду готов.
Солнце уже совсем скатывалось к горизонту, и песок был розовый. На пляже почти никого не осталось, только вдалеке тусовалась кучка парней с голыми торсами да рядом парень с девушкой сворачивали резиновый матрац. Чуть позади стояла их машина - маленький «Пежо» с открытой дверцей.
- Хорошая машинка, - кивнул на нее Лева и прищелкнул языком, - просто игрушка. Скажу отцу, пусть такую же покупает. Только большую. Этот «пыжик» все-таки мелковат.
- Да что ты на машину уставился? Ты на речку глянь! Эй!
Речка со светлой водой, до дна прозрачная. Мальки резвятся у берега. Здесь, у ног, берег песчаный, противоположный - обрывистый, в зеленых кущах. Под обрывом всегда замершие фигуры рыбаков, лиц не различишь - далеко, поэтому их можно принять за одних и тех же - стоят вечно, как памятники.
- Отлично тут, - Левка, завертел башкой. - Все у вас отлично. Никак не могу привыкнуть, выйдешь из дома - и деревья рядом. За ветку тряхнешь, поздороваешься.
- Да, этого добра - навалом. Ну что - догоняй, если плавать умеешь!
И я поплыла так же, как днем, - залихватски весело, и мне совсем не было страшно, потому что за мной, а потом рядом, а потом - чуть впереди плыл парень. Красивый парень, с классной фигурой, широкоплечий мачо, он был внешне лучше Захара. И я не могла понять, почему же я все равно думала о дурацком своем Захаре, вот ведь прописался в сердце, никакая полиция его оттуда не вытурит.
Над нами пролетели чайки. Туда-сюда, опять туда. Они вечером променад над рекой делают. Кричат пронзительными противными голосами. Тоже парами летают. И мы - пара, поэтому никакой истерики, никакой паники сейчас и быть не могло.
Мы вышли из воды и стали вытираться полотенцами - засиживаться на пляже до темноты не было никакого резона. Солнце чиркнуло по горизонту. Кучка тех же самых парней вдалеке баловалась стрельбой из пневматической винтовки. Мы уже оделись, и тут я заметила, что Левка озирается и щупает ветки ближайшего шиповника.
- Ты что, Лев? Потерял что-то?
- Ты понимаешь, мне показалось, я оцарапался сильно, но не понял - как? Вроде кусты не так уж близко.
- О шиповник запросто можно поцарапаться, он же колючий.
- Да, наверное, об него. Ладно, пошли.
Левка потер место пониже спины.
- Черт, даже не заметил. Болит, зараза.
- Сильно болит?
- Ничего, пройдет.
- Странно...
В трамвае я кивнула на свободные места:
- Сядем?
- Ты садись, - сказал Лева и тихонько потер место, которое оцарапал о кустарник.
Я села и пододвинулась к окну.
- Ты тоже садись.
- Нет, я постою.
Я поняла, почему он не садится, и тоже встала. Стояли у окна оба. На улице вечерело, начинали зажигаться фонари. Они зажигались не сразу, а по очереди, словно передавали друг другу невидимую эстафетную палочку.
- Как резко у вас темнеет, - заметил Лева. Голос совсем невеселый.
- Что, все еще больно? - спросила я.
- Да. И даже не знаю, почему.
- Просто они в тебя стреляли.
Лева изумленно уставился на меня.
- Кто? - спросил он, нахмурившись.
- Да те, с пневматикой.
- А что же ты молчала? - Лева посмотрел на меня с возмущением.
- Слушай, я только сейчас это поняла. Я не видела, что они стреляли в тебя, но видела, что они смотрели в нашу сторону. Все. Так смотрят, когда хотят понять, попали ли в цель.
- Черт, наверное, так и было. У меня там круглое красное пятнышко - как от пневматической пульки.
- Если бы оцарапался, была бы царапина.
- Вот именно.
- А ты что, пошел бы отношения выяснять?
- Не знаю.
- Хорошо, что я тебе только сейчас сказала. Пошел бы выяснять чего доброго, а их там... много их там было.
- Ладно, - сказал Лева, - замяли.
Настроение у него резко испортилось. Мы больше ни слова друг другу не сказали. Молча разошлись по квартирам, и за целый вечер он больше не показался на балконе.
Вечером открыла компьютер, и в файле «стихи» дописала четверостишие.
Захар не сахар, ну и пусть,
Ведь ничего мне сладкого не нужно.
Я разлюбить Захара не боюсь,
Боюсь влюбиться я в него
Тупей и глубже...
Однако, как он на меня сегодня посмотрел! Я вспомнила его взгляд, и он прожег меня даже в воспоминании, понимаете, да? Он так посмотрел: на меня - на Леву - и снова на меня, словно глядел на меня глазами новенького: что Капитонов нашел в Виолетте Покровской? Что он увидел в этих зеленых узких глазах, черных бровях вразлет и в пухлом чувственном рте? Ну, это я так о себе воображаю - пухлый, чувственный - понимаете, да? Может, он вовсе и не чувственный или не кажется таким Захару Кислицину.
Я вышла на балкон и даже стул вынесла. Посидела на нем, почитала книжку, освещая страницы фонариком, ожидая, что выйдет Лева. А звать мне его не хотелось - да ну, вот, скажет, назойливая девица. Он не вышел, наверное, здорово разочаровался в нашем классе, и вообще в нашем городе, а значит, и во мне, я ведь тоже «наш класс» и «наш город».
Листья все так же летели с дуба, и один раз мне показалось, что под деревом прошелся Захар. Но я знала, что это глюки, потому что мне он чудится буквально во всем, даже в ветре.
Захар
Все началось прошлой осенью. У наших родителей дачные участки в одном проезде. Обычные деревянные дома - избушки на курьих ножках. Это сейчас дачи строят с размахом. А наши домики родители построили лет пятнадцать назад. Взрослые рассказывали, что большие дома на участках тогда строить просто-напросто не разрешали, а кто строил, у того рушили. Вот такая была глупость всемирного масштаба. В доме Захара еще мансарда, там его личная комната. С балкона он плюет в кусты малины. Ну, может, и не плюет, не видела, но мог бы. Мы тут с ним не шибко встречаемся, все же на машинах приезжают, из нее каждый в свою калитку - шмыг, как заяц. И уезжаем так же - из калитки в машину шмыгаем. У наших родителей машины-близнецы - у нас четырнадцатая «Лада», у Захара пятнадцатая, наши родители ведь не бизнесмены. Мой батя работает в лесничестве, а Захаров - то ли столяр, то ли слесарь в библиотеке. В библиотеке, оказывается, не только библиотекари работают. Летом у нас каникулы. Родители утром в понедельник уезжают на работу, а ребячий народец остается. Меня мать-отец с удовольствием оставляют - огурцы-то кому поливать? Мои родители вообще полукрестьяне, я уже говорила: картошка у них на участке за городом, огурцы, помидоры и другая зеленая дребедень на даче. Вот я и пашу, как мама Карло, - поливаю, дергаю мокрицу и читаю, конечно. С Милкой Каслиной болтаем, она на соседнем участке живет вместе с бабушкой, которой на работу не надо. Я у них и обедаю, Милкина бабуля славная, она меня прямо за руку к себе обедать приводит. С Захаром почти не общалась, он у нас шибко гордый и шибко занятой. Ходит рыбачить на речку-вонючку, не ту, в которой в городе купаемся, тут другая малюсенькая речка-быстринка, воробей ее по колено вброд переходит. Но в омутах - говорил Захар - водится рыба. Если он не рыбачил, то собирал грибы или что-то мастерил на участке, стучал молотком, колол дрова, ну, хозяин вообще образцовый. Собственноручно, без помощи отца начал строить беседку.
Изредка - не знаю, что на него нападало - тоже приходил на конечную остановку автобуса, где вечером собиралась школьная молодежь. Ну, и мелочь школьная, вроде шестиклашек, тоже под ногами путалась. На остановке две длинные скамейки друг против друга, вот там все и тусовались. В карты дулись, в игралки электронные, тетрисы... Кто-то прямо на дороге волан гонял, пропуская редкие вечерние машины, на великах катались. У Димки Метелкина - скутер, давал ребятам километр-другой проехаться, не жадничал. Но Захару играть в карты скучно. Велика у него нет. На скутере два раза прокатился, сказал про него:
- Велик с хилым мотором, наш мопед реально круче.
Придет изредка, поскучает-позевает, двумя фразами с парнями перекинется и уходит на свой огород молотком стучать. Или киношку по DVD гоняет, боевики со стрельбой и погонями. Иногда у него ребята собирались киношку смотреть. Интернета тут нет, конечно, поэтому и компов ни у кого не было.
В конце лета так получилось, что все уехали, даже Милка со своей доброй бабушкой, а мы остались. Я увидела Захара, когда он возвращался с рыбалки: он всегда мимо нашего дома с речки проходит.
- Эй, Захарыч! Привет!
- А, это ты, Покровская. Че не уехала? К школе пора готовиться, ручки-тетрадки закупать.
- Да вот, не уехала. Что к ней готовиться? Что поймал?
- Да так. Селявок коту Филе на ужин. Чем занимаешься?
- Саван вяжу.
- Уже? Не рано?
- Да я пошутила. Какой саван? Я не собираюсь еще умирать. А что ты вообще делаешь?
- Заготавливаю для дачи дрова.
- Ух ты. А как это?
- Очень просто. Таскаю из леса сухостой.
- Это что - сухие бревна, что ли?
- Точно, бревна, Покровская, бревна.
- Молодец. Очистка леса. Мой отец тебя бы похвалил.
- Я тоже себя хвалю. Ну пока.
- А ты торопишься? Тебя в лесу ждет не дождется очередное бревно?
- Точно. Реально ждет.
И побрел себе, солнцем палимый. Дурак такой, даже поболтать просто так не хочет.
На следующий день зарядил дождь. Посерели заборы, перестали улыбаться чучела на грядках, жалобно зачавкала земля на проезде. Я тоскливо пережила этот день, проснулась на следующий: здрасьте, пожалуйста, - опять ливень. Все вокруг поплыло, погода прочно испортилась, дождь залил все грядки, утопил морковку и свеклу. И я решила, что надо смываться. А как? Денег у меня на автобус не осталось. Родителей не хотелось ждать - до выходных было еще три дня, целая пропасть. Отправилась к соседу просить взаймы.
А Захар говорит:
- Слушай, у меня тоже ни копья. Давай завтра пешком уйдем?
- Далеко ведь.
- А мы по железке, по шпалам, это ближе. Я думаю, завтра дождя не будет, смотри, уже проясняется. И птицы запели. Мне здесь тоже надоело до чертиков.
- Давай! Я согласна! Только не знаю, где здесь поезда ходят. Не слышала стука колес и гудка паровоза.
- А они и не ходят. Это заброшенная ветка. По ней и погоним.
- Заброшенная Ветка - это я. Меня тоже забросили. Ты знаешь, где она?
- Кого ты имеешь в виду? Себя или железку? - зубоскалит Захар.
- Себя-то я, предположим, отыщу, - засмеялась я, - никуда не денусь. Ни завтра, ни послезавтра, ни через месяц.
- А я железку отыщу в траве. Завтра.
На заброшену ветку
Метко бросили Ветку, -
кривляясь, пропела я.
- Я завтра за тобой зайду, - Захар даже не улыбнулся моей гениальной песенке. Какой-то он твердокаменный парень. - Будь готова, Покровская.
Назавтра я ждала его до полудня, готовая к походу в город, сидящая на чемодане, ой, рюкзаке. А Кислицина все не было. Проголодалась жутко, я же думала, мы в город с утречка уйдем, и ничего не варила. Пять морковок помыла и съела. И все. Чуть в козу вообще не превратилась. Пошла ругаться.
- Эй, одноклассник! - зову от калитки. - Ты, оказывается, жуткий обещалкин! Ты где вообще?
Он с балкончика, как порядочный, выглядывает.
- Привет, Покровская. Че, соскучилась? Я ждал, пока земля малость подсохнет.
Вышли в путь в четыре часа. Солнце жарило вовсю, словно извинялось за свой вынужденный простой. Даже к вечеру было жарко. Пройти нужно около двадцати километров, объяснил Захар. Сначала шли асфальтированной дорогой по дачному поселку, хваля аккуратные и осуждая хилые, значит, заброшенные хозяевами, домики с сорняками в человеческий рост. Это Захар осуждал, мне по фиг. Мимо нас то и дело проносились машины, и можно было поднять руку, и, скорее всего, нас кто-нибудь подвез бы до города бесплатно. Это у нас практикуют. Но Захар не хотел голосовать - говорю же, он шибко гордый, а мне просто-напросто нравилось идти с ним рядом, мне вообще нравился Кислицин. Очень. Очень-очень. Он всегда был выше всех мальчишек в классе, тоненький. И волосы у него длинные, до плеч еще с детского сада, черные, прямые, как у японца; и черные ресницы, длинные и острые, как маленькие стрелки, - такие густые, словно им было тесно, они выталкивали одна другую и были даже, кажется, разной длины. Взрослые, когда видели маленького Захарика, открывали рот и забывали его закрывать, а потом восклицали: «Ах!» - или: «Ох!» - а потом добавляли: «Ну и ресницы у мальчика, просто ресничища!» Словом, я была к нему неравнодушна класса, наверное, с седьмого, а если по правде, то вообще со средней группы детского сада. Мы с ним в один детский сад ходили, потому что наши мамы раньше работали на одном комбинате. В группе наши кровати стояли рядом, и я смотрела на его ресницы, на которые обращали внимание все без исключения тетеньки, и завидовала их длине и пушистости. И однажды, когда он спал, я подергала эту мягкую щеточку ресниц, чтобы понять, можно оторвать ее от самого Захара или нет. Он проснулся, я быстро отдернула руку, а он уставился на меня темными глазами, лежал и молча глазел, а я испугалась, что он на меня пожалуется воспитательнице и что меня сейчас накажут, и заревела.
...Когда кончился поселок, мы резко свернули на просеку под высоковольтной линией. Здесь были картофельные поля, и Захар стал рассуждать, что это очень плохо, очень вредно - картофель под током.
- Конечно! Участок у людей шесть соток, что там поместится? Для картошки там места нет, вот и сажают здесь, под излучением.
- А у нас поле рядом с городом, - похвасталась я. - Меня заставляют убирать картоху после школы. И я ее просто ненавижу.
- Удобно! - похвалил Захар. - Только зачем заставлять? Ты что, сама не понимаешь - помогать надо, для себя же делаешь, не для соседа.
- Можно в магазине купить, гораздо проще и лучше.
- Нет, не лучше, - не согласился Захар. - Лучше всегда свое, Покровская, запомни.
- Ты прямо как моя мама рассуждаешь.
- Твоя мама - умная. А ты - реально балда.
Потом на просеке начались какие-то завалы, поросль тут расчищали и прямо так, кучами, бросили. Мы свернули в лес, где с не обсохших после дождя ветвей срывались капли. Видать, не мы первые завалы обходили, по краю леса вилась тропка. Капли срывались за шиворот, я то и дело ойкала, неприятно все-таки, когда деревья коварно шутят - без предупреждения льют на тебя холодную воду. Снова просека, снова лес, так мы ныряли и выныривали туда-сюда, как нитка с иголкой, и вот, наконец-то, при очередном выныривании вышли на железку.
Это была узкоколейка.
- Ветка заброшенная, никакие поезда по ней не ходят. Раньше с лесоперерабатывающего завода доски возили в город на «жэдэ» станцию для экспорта к социалистическим братьям, - подробно объяснил Захар. Говорю «подробно», потому что Кислицин немногословен, от него пять слов подряд редко услышишь, а тут - целый доклад.
- Ой, когда это было!
- До нашего рождения еще. А сейчас тут вообще ничего не ходит.
Луна выползла на совсем уже ясное небо. Оранжевая, раскормленная баба. Никогда я такой не видела... Захар это тоже заметил.
- Глянь на нее, - он кивнул на луну. - Прямо жуть.
- И кошмар, - продолжила я расхожую фразу. - Правда, Захар, сегодня она какая-то ненормальная. Наверное, потому, что после дождей. Мокрая, не обсохла. Надо обтереть ее полотенцем.
- Никогда не видел такой огромной. Ну и морда. Жалко, полотенце не взяли! Это ты не позаботилась, кулема!
Вообще казалось, на луне что-то происходило. На ее крупном оранжевом лице кривилась злая усмешка.
- Н-да, - сказала я. - Луна сегодня явно не фонтан.
- Побежали от нее, че ли? - Захар смотрел на меня с задором.
- От луны?
- Ну. От луны! Погнали!
Захар взял меня за руку, и мы рванули по шпалам.
Здорово было бежать по шпалам, держась за руку Кислицина. Я даже не обращала внимания на боль от мозоли, которую натерла еще в поселке. Но я не йог и долго терпеть не смогла.
- Подожди, - я резко остановилась. - Нога. Натерла.
Для дальнего перехода я надела новые кроссовки. Обычно на даче я ходила в полукедах, надо было в них и оставаться, но они были предельно разбитые и предельно дачные. Не хотелось перед Захаром показываться в такой рвани. Кроссовки на вид были удобные, мягкие, а вот поди ж ты... классическая пяточная мозоль была в полном цвету.
Мы сели на рельсы. Коснулись друг друга плечами. Захар, видно, не придал этому значения и отодвинулся, а мне так хорошо и уютно было у его плеча, у его черных жестких волос.
Я сняла кроссовку и блаженствовала. Ветерок обдувал горячую пятку. А луна между тем все росла, все надувалась, как воздушный шар, и смотреть на нее было по-настоящему жутко. Я поежилась.
- Знаешь, Захар, такое впечатление, что на Луне только что произошел ядерный взрыв. Война там у них, что ли?
- Так сразу и ядерный? Реально?
- А что? Нет, я понимаю, на ней никого, ничего, но как будто... Правда ведь похоже?
- Ну, похоже. Ну, че там с твоей ногой?
Он внимательно рассмотрел мою пятку. Даже зачем-то потрогал мозоль, и я зашипела от боли. Захар посмотрел на меня с сочувствием. Ух, у него и ресницы! Прямо еловый лес.
- Давай к ней подорожник приложим, - предложил он, - только сначала мозоль надо проколоть.
- Ага, проколоть. Чем?
- У меня скальпель завсегда в кармане, - Захар вынул из кармана маленький перочинный ножик и показал. - Лезвие, штопор, шило. Вот оно-то нам и нужно, Покровская.
- Эй, ты хоть бы на каникулах меня по имени звал.
- Слушай, мне твоя фамилия больше нравится. Имя какое-то... - Захар поморщился, помотал головой.
- Чем тебе мое имя не нравится?
- Да ну его... какое-то вычурное.
- Зови, как все - Ветка.
- Ветка... это не по-людски. Ладно, давай сюда свою кочергу.
- Ой, я боюсь, ты же хирург, известный местным лягушкам...
- Ладно тебе, не дрейфь. Я знаю, ты завсегда с зажигалкой. Гони сюда.
- А у тебя, может, сигареты найдутся? - спросила я, доставая из кармана ветровки зажигалку.
- Курить - здоровью вредить. Деньги еще на эту дрянь тратить.
- Давай зажигай. Прокалить надо шило, а то занесем тебе СПИД.
- СПИД заносится вовсе не шилом, - изрекла я и скорее почувствовала, чем увидела, что Захар покраснел.
- Не болтай, а то вообще заколю. Болтаешь глупости, а еще большая.
Он поднес шило к огоньку зажигалки, посчитал до двадцати и, взяв за стопу мою ножку, всадил в мозоль острие.
Совсем не было больно. Показалась сукровица. У меня нашелся носовой платок, я выжала из-под мозоли густую жидкость.
Подорожник рос по сторонам железки. Захар сорвал один, обтер его о футболку, два раза лизнул, чтобы он прилип к коже, и приклеил на мою пятку.
- Надевай кроссовку, я подержу лист.
Я попробовала натянуть обувь, но лист вихлялся во все стороны.
- Подожди, дай я.
Захар взялся за мою ногу повыше лодыжки, и я почувствовала его сильные руки.
- Ой!
- Че «ой»? Больно, че ли?
- Конечно. Полегче, чуть ногу не вывихнул.
Он плюнул на лист и присобачил подорожник к моей пятке. И помог мне надеть кроссовку. Через два шага лист все равно сполз, но я уже не ныла. Я не ныла, но ныло что-то во мне, и ныло сладко - от прикосновения руки Захара. Потому что этот парень мне очень и очень нравился, я уже говорила. И то, что на даче он игнорировал нашу компанию и жил сам по себе, привлекало к нему еще больший интерес. День, когда он приходил на конечную автобуса, был для меня особенным, тогда я возвращалась домой, как после какого-то праздника, или как будто я побывала на чьем-то дне рождения.
Шагов через десять пришлось снова остановиться.
- Елки, вот ты привязалась ко мне с мозолью своей, надо было тебя на даче оставить с лягухами. Какой же дурак, прости, дура надевает кроссовки на босу ногу?
- У меня чистых носков не оказалось.
- Так надела бы грязные!
- Грязные не хотела.
- Постирала бы, блин, девушка называешься!
- Не ворчи. Ты как моя мама.
- Твоя мама не надела бы кроссовки без носков.
- Ну, в этом ты прав, конечно...
Захар сел на рельсу, снял кеду, стянул с ноги носок:
- Бери, кулема! Ветка ты с трухлявого дерева!
- Спасибо! А ты как же?
- Да вот так.
Так мы и шлепали, у обоих по одному носку, мне стало намного легче, натирать почти перестало. Я была в джинсах, и незаметно, что на мне носок только один, а он - в шортах, и один носок на его ноге выглядел чудовищно смешно. Носок в черно-белую, как жизнь, полоску.
- Черт, никогда не думал, что по шпалам идти так неудобно. Не по шагу шпалы проложены. Как-то инженеры не рассчитали.
- Кто-то коротконогий шпалы клал, - заметила я. - И так - по всей стране, прикинь.
И вдруг за нашими спинами раздался гудок тепловоза. Мы просто чуть не упали от удивления. Отпрыгнули в стороны, Захар - в одну, я - в другую, и буквально через минуту мимо нас промчался груженный досками состав. Кажется, там всего-то три вагона было, но, чтобы человека переехать, и одного много.
- Ничего себе! - Захар почесал затылок. Мы недоуменно уставились друг на друга и захохотали.
- Кто сказал, что ветка заброшенная?! А?
- Да-а... а я и не знал! Во дела!
- Завод снова в действии?
- Выходит, так!
- Ну и хорошо!
А потом мы песню загорланили:
Через две, через две зимы,
Через две, через две весны-ы
Отслужу, отслужу, как надо, и вернусь!
Мы специально строевую орали, под нее шагалось легче. А если по правде, это была единственная песня, которую мы знали оба.
Луна, уплывая все выше в космос, приобретала свой естественный лимонный, а потом сырный цвет, высыпали звезды, словно молодежь на ночную тусовку, по бокам узкоколейки чернел лес, один раз из середины елок выскочил заяц и тут же повернул обратно, испугавшись, наверное, нашего нестройного пения. И мне было так хорошо, как никогда раньше, понимаете, да?
По шпалам, по шпалам,
Вдоль рельсов, вдоль рельсов
Любовь нас настигла,
Ни больше, ни меньше.
И стрелы амура
Летели из леса,
И в небе кривлялась
Луна в роли беса...
Это я записала уже дома. Жаль, что только меня она, любовь ета, настигла, как внезапно появившийся поезд. Амур попал только в мое сердце. Когда целился в Захара - промахнулся. И это было жестоко, понимаете, да? Мне теперь одной мучиться. Просто жесть.
Наконец-то знакомое местечко! Охраняемый переезд.
Отсюда до города рукой подать. И это было здорово, потому что я выдохлась, и еще жутко хотелось спать. А еще жутчее - есть. Что такое пять морковинок? Я не только не коза, но и не заяц.
- Захарыч, ты есть хочешь? - спросила я.
- Что за вопрос? Скоро подорожник лопать начну.
- Потерпи, заяц-козел, скоро дома будем.
- Терплю. Ты же не взяла ничего. Могла бы додуматься, все-таки девушка.
На переезде стоял вечный малюсенький домик, напоминающий дом господина Тыквы из сказки про Чиполлино. В нем сейчас, наверное, спал сторож, и шлагбаум, как шея жирафа, был направлен в небо, прямо в бесовскую луну.
- Упс! - сказал Захар и хлопнул себя по лбу. - Ох, я и тупой! - он еще раз хлопнул. - Ведь если тут охраняемый переезд, а я про него знал, значит, только тупые думают, что ветка заброшена. Ох, мы и тупые!
- А ведь точно! А между прочим, мы на дачу ездим именно по этой дороге.
- А ты вообще не знала про железку.
- Не знала. Нет, то, что она здесь проходит, знала, конечно. Но то, что она недалеко от дач, - нет.
- Ну, вот узнала. Не жалеешь?
- Ни капли, Захарыч! Мне даже луна понравилась.
- Ну! Луна вааще! Слышь, так жрать хочется!
Я только молча вздохнула.
- Надо было взять бутербродов. И ты тоже не догадалась, а еще девушка называешься, хозяйка.
- Не думала, что поход затянется. А то почистила бы для тебя морковки. Ничего, дома тебя накормят.
- Я что, верблюд, морковку жрать?
Ну вот. Я не только не коза и не заяц, но и не верблюд, оказывается.
Отсюда начинались городские фонари. Луна, конечно, неплохое светило, и светила она в полный феерический накал, но фонари были совсем не лишними в темную августовскую ночь.
Рядом с домиком, с другой его стороны, прямо под фонарем, лежала верблюдица и задумчиво жевала жвачку. А может, это не верблюдица была, а верблюд, но кому охота разбираться?
- Что это? - удивленно спросила я Захара, - слушай, я, кажется, совсем с катушек слетела. Я вижу... Слушай, ты почему верблюда вспомнил? Я его вижу!
- Кого, Покровская?
- Верблюда же! Мы вообще случайно не в Казахстане? А может, я вообще уже сплю и вижу сон? Захарыч, меня ущипни.
- Точно! Я тоже сон вижу. Во елки! Реально верблюд. Откуда? Не, Казахстан от нас далеко, Китай ближе.
- Я знала, что тут лошади живут. Вон их загон. Спят. Ну, помнишь, они на площади работают?
- А... Помню.
- А теперь верблюд...
Каждый выходной лошадки рысью бежали в город. Верхом на них сидели девчонки лет пятнадцати. На площади Макарова лошадки степенно катали малышей. Наездницы шли рядом, держа в руках поводья. Счастливые сияющие детишки проезжали по площади круг или два и валились в руки родителей. Я однажды разговорилась с одной девчонкой-наездницей, мне показалось, что ее белая лошадь прихрамывает, и я ей об этом сказала. Мне сильно не понравилось, что они заставляют работать больную лошадь. Дело было зимой, и шапка у девчонки была чудная - сзади болтался пук вязанных «сосулек». - Это у Авроры походка такая, - объяснила девчонка, погладив лошадь по морде. Аврора стояла смирно и белесыми ресницами смахивала снежинки. Ресницы были длинные, почти как у Кислицина.
Тогда я из любопытства спросила, много ли они зарабатывают прокатом лошадок.
Девчонка поправила смешную шапку и ответила, что заработка хватает только на прокорм лошадям. И правда, за прокат они брали совсем небольшие деньги.
- Теперь на верблюдах будут катать.
- На верблюде. Где ты видишь второго? - спросила я. - Может, покатаемся бесплатно?
Мы подошли к верблюду. Он спокойно лежал и жевал.
- Он привязан, Захар...
- Понятно, привязан. Если бы не привязь, ушел бы к себе в пустыню. Слышь, наверное, ему несладко в краю лесов.
- Ага, верблюжьей колючки нет, любимого тортика.
- Пусть елками питается, та же колючка.
Верблюд позволил погладить себя. У него была спутанная, но мягкая шерсть в колючках и колтунах.
- Верблюжье одеяло...
Я попробовала залезть между горбов, а верблюд вдруг решил, что уже достаточно полежал и что надо уже подняться, а я не успела еще устроиться между его мягких холмов и стала боком сползать на землю.
- Ой-ой, эй-эй, как тебя, стой!
Я валялась на земле вверх тормашками, а рядом хохотал Захар.
- Вовремя ты свалилась! Если бы он встал, сама спуститься бы ты не смогла.
- Правда, что ли?
- Мне мать рассказывала. В Египте садишься на верблюда бесплатно, а чтобы слезть - плати. Только тогда бедуины помогут слезть. Реально.
- А если не заплатишь?
- Всю жизнь будешь на верблюде ездить.
- Так это ж хорошо!
Посмеялись. Захар подал руку и помог мне подняться.
Через час я была дома, чем несказанно удивила родителей. Они уже спали, когда я ввалилась в квартиру, открыв дверь своим ключом. Я старалась раздеваться как можно тише, но мама все равно услышала.
- Виолетта! Ты! Ночью! Что случилось? - мама выскочила из спальни в прихожую в ночной рубашке.
- Я. Конечно, я, кто же еще! Бросили меня во время всемирного потопа, - упрекнула я и чмокнула маму в щеку вместо приветствия.
- Мы звонили много раз, у тебя телефон был выключен.
- Естественно, выключен. Зарядка кончилась, он же у меня не вечный двигатель. Иди, мам, спи, я тоже сваливаюсь, устала до чертиков и спать хочу, мы пешком пришли.
- Боже мой! Пешком! С кем?
- С Захаром Кислициным. У нас денег на автобус не было.
- Ужас! Бедные дети! Надо было дождаться выходных.
- Мам! У нас поесть что-нибудь найдется? Я такая голодная!
- Все в холодильнике. Поищи что-нибудь.
С тех пор прошел год. Девятый класс как верблюд языком слизнул.
Что-то и правда случилось со мной во время осеннего прошлогоднего путешествия, понимаете, да? Кто-то или что-то связало меня с этим дурацким Захаром, мне все время хотелось быть с ним. С ним куда-то идти. Учить уроки. С ним орать песни. Ну да, я об этом написала в стихах. На школьных дискотеках для меня существовал только он. Меня приглашали парни из других классов, но он меня не приглашал никогда. А я, как только объявляли белый танец, летела к нему. Даже и не в белый танец летела. Мы танцевали, и я спрашивала Захара, когда он снова поедет на дачу, и даже сама предложила ему один раз поехать вдвоем и встретить там Новый год. Он отказался. А в этом году Кислицины дачу продали и купили другой участок, там не шесть, а целых пятнадцать соток. Совсем в незнакомом месте. Так что теперь Захару есть где развернуться и стучать молотком, они строят большой дом. На этих летних каникулах я на даче не оставалась. Мне было там дико скучно без Кислицина. Я помогала маме в выходные, а в понедельник мы возвращались в город всей семьей. И даже когда родители проводили на «фазенде» отпуск, я жила в городе. Одна.
Свое отношение к Захару я вижу с двух сторон. Самая благополучная, талантливая, умная, оригинальная девушка любит незаурядного, тонко чувствующего, интересного человека. Все это здорово и прекрасно. Другое отношение: самая противная, самая вредная, самая плохая девушка любит черт знает кого черт знает зачем.
Кто такая я? Пятнадцатилетняя дурочка, любящая стихи. Кто такой Захар? Пятнадцатилетний парень, не по возрасту высокий и смазливый, любящий рыбалку и огород, ну, а в общем - никто. Никаких особых заслуг ни у него, ни у меня. На олимпиадах мы не побеждаем. Спортом не увлекаемся. Господин NN и госпожа NN-ша. Пара серых мышей.
Вот и все про меня и него.
Назавтра мы с Левой шли в школу, уже как дружные брат и сестра. И на нас снова смотрели, но уже как бы привычно - а, это вы!
- Ветка, приветка! - Аня промчалась мимо меня, успев подмигнуть.
Около школьного крыльца я заметила вчерашнего обиженного малыша. Он шел в том же нарядном костюмчике один, без взрослых. Споткнулся о нижнюю ступеньку и чуть не растянулся на асфальте.
- Осторожнее! - я придержала его сзади за ворот. - Как настроение, господин школьник?
- Хорошее! - мальчик оглянулся и, узнав меня, улыбнулся. Спереди у него не хватало двух зубов, и это придавало ему потешный вид.
- А как цветы поживают?
- Они у учительницы. Она их больше не выкидывала, в воду поставила. В банку.
- Отлично! А зовут тебя как?
- Жорик.
- Пока, Жорик, смотри, больше не плачь! - последнее я, наклонившись, прошептала ему прямо в ухо.
- Ага! Хорошо! Не буду!
- Хо, Тундра явился! - воскликнул Тимка, едва мы вошли в класс. - Привет, Тундра!
Тимка сидит в последнем ряду у дверей. У него симпатичная физиономия, но, по-моему, на голове не хватает рожек, потому что это настоящий чертенок. Не черт - Тимка невысокий, и голос у него до сих пор тонковатый, - чертенок, понимаете, да? И не сказать, что он дурак или дебил, он нормальный, только местами тупой. И не обладает чувством самосохранения.
Лева снял с плеча рюкзак и молча передал мне. Подошел к этому, без рогов, и дал в лоб. Знаете, смотреть, как дают в лоб, сильно неприятно. Тимка резко откинул голову, из носу показалась кровь. Девчонки ахнули. А Лева как ни в чем не бывало забрал у меня рюкзак, и мы двинули к своей парте. Как будто вообще ничего не произошло. Тимка выскочил в коридор, зажимая нос ладонью.
Теперь Леву никто не будет называть Тундрой. Молодец. Мальчик умеет за себя постоять. Я бы так же поступила на его месте, понимаете, да?
- Ты, новенький, руки-то не очень распускай, - в полной тишине негромко сказала Валя Агеева. - У нас это не принято.
- А язык распускать, как - принято? - спросила я.
- А что он такого сказал? - взвилась Валя.
В прошлом веке Валя обязательно была бы комсомольским вожаком. Она очень правильная, и всего у нее в меру - длина юбки, косметики на лице, хороших оценок.
- Понял, - коротко ответил Лева, повернувшись к ней. А потом ко всем обратился, прибавив в голосе громкости и стали: - Надеюсь, все поняли, что тундра в Заполярье? Между прочим, классное место. Красоты там не меньше, чем у вас.
- Вот и оставался бы там, в своем красивом местечке, - добавила Валя. - Сразу драться, подумаешь, супермен.
- Я с вами, девушка, в следующий раз обязательно посоветуюсь, - лучезарно улыбаясь, ответил Лева.
Прозвенел звонок, и на пороге вместе с учителем истории появился Тимофей.
Носик у него немножко распух, но выглядел он очень живым. Когда мы встретились с ним взглядами, он мне даже слегка подмигнул. Говорю же - Тимка не злой, не злопамятный, просто местами глупый.
Последним уроком парням поставили физкультуру. У нас с ними она в разные дни, и даже преподаватели у нас разные. Я задержалась в классе: нужно было перекачать у математички Инессы Ивановны задачки на флешку. Мимо школьного стадиона я почти что плелась, высматривая фигуру Захара. Стадион в окружении деревьев и кустов: боярышника с одной стороны и шиповника - с другой. И тот и другой сейчас были обсыпаны красными ягодами. Зимой их склюют свиристели. Лето у нас продолжалось и даже еще не перешло в бабье, и солнце слепило глаза. В углу стадиона, под большой березой, - на скамейке и прямо в траве - были свалены вещи ребят: ветровки, рюкзаки. Хорошо, что тепло, можно раздеваться не в зале. На краю скамьи, завязывая кроссовки, сидел Тимка Певченко. Завязал. Зачем-то полез в кучу рюкзаков, отыскал один и, размахнувшись, швырнул его в заросли шиповника. Вот те раз! Это же Левкин рюкзак! Во Тимка дает! Ведь Капитонов вообще не нашел бы рюкзака своего! Вот те на! А я думала, Певченко не злопамятный... Отомстил, значит... Ну-ну... Тимка направился к физруку, который объяснял что-то мальчишкам, а я пошла в кусты и вернула на место рюкзак Левы. Из кармана одной из ветровок была видна макушка сотового телефона. Как он еще не выпал? Ничего себе так телефончик, новенький смартик. Я сунула его в карман поглубже. Кажется, это была куртка Сереги Пяльцева. Пусть Серега скажет мне спасибо, спасла его сотик. Сумка Тимочки лежала на краю скамейки, напоминая нищенскую суму, только на молнии. Я взяла ее спокойненько и отнесла в кусты, кинула в гущу шиповника... Ничего, догадается, где искать... Мне даже смешно стало: представила Тимкину физиономию, когда он не найдет своей сумки на привычном месте. «Вот мистика!» - подумает.
Физрук Виталий Николаевич с секундомером в руке и красным свистком на груди убрал с беговой дорожки сухую ветку, и у линии старта встала первая пара - Андрей Айпин и Володя Абрикосов. Парни готовились бежать стометровку.
Остальные одноклассники в черных шортах и красных футболках ждали своей очереди. Захар разговаривал с Тимкой в общей толпе, Лева в одиночестве стоял сбоку дорожки в наполеоновской позе, скрестив руки на груди, и смотрел на бегущих. У него одного футболка белая с надписью «CUBA». Физрук поднял руку, свистнул - и новая пара рванула по беговой дорожке. Вот Левка бежит - высокий, стройный, волнистые волосы ветер откидывает назад. А вот Захар. Он от Левки немного отстал, хотя у него такие же длинные ноги. Крепкие волосатые ноги. Темные прямые волосы до плеч. Сейчас они завязаны в хвост. Как странно, что они попали в одну пару. Ах да, у них обоих фамилии на «К». Физрук вызывает всех по журналу. Левка симпатичнее Захара в двести двадцать пять раз. Кажется, он даже красивый. Но почему-то Капитонов не волнует меня, а Захар проник во все печенки. Почему бы мне не перевлюбиться в Леву. Перезагрузить сердце. Перезагрузка - разве это сложно? Нажал кнопку... Ох... Жалко, что сердце не компьютер.
Вместе со мной на парней любовалась рыжая псина. Интересно, что ее привлекло? Косточек на стадионе никаких не валялось. Поведение животных загадочно, как поведение людей. У людей есть хотя бы мотивация, а у псины что? Я, например, любуюсь Захаром, а псина кем? Собака почесала задней лапой ухо, оскалив белые зубы. Поймала на лету осеннюю муху, клацнув зубами! Внимательно поглядела на меня - на что я смотрю, ведь ничего интересного, по ее мнению, не было. Умчалась.
- Ветка, приветка! - Аня Водонаева со своей всегдашней приветливой улыбкой сбежала со школьного крыльца и махала рукой. Анька прямо-таки лучезарная девушка. Волосы красит в рыжий цвет. Ей нравится быть рыжей, яркой, солнечной. Тоже задержалась в школе. Домой отправились вместе. Нам по пути, ее девятиэтажка напротив нашего дома, с другой стороны от дуба-ветерана.
- Ваши парни бегают, да? Ну, и как? Ты на кого смотришь? На Захара, на новенького?
Мы медленно бредем по тротуару. С одной стороны в так называемом школьном парке тусовались тощие березки, робко трогая друг друга ветвями. Эти деревца уже лет пять высаживали выпускники перед тем, как навсегда покинуть школу, на некоторых даже фанерные бирки сохранились - «Саша Колегов», «Михаил Колымагин». Через два года новую партию деревьев посадим мы. Ни за что не назову дерево своим именем. Или просто напишу: «Ветка». Самое подходящее для дерева имя: Ветка. С другой стороны был школьный стадион, где сейчас соревновались патлатые парни из десятого «А», будущие олимпийцы.
- На обоих смотрю. На Захара, на Леву.
- Ты жадна, мать. С кем-нибудь одним определись. Два парня - один другого лучше. Девчонкам это не понравится.
- А у меня, Ань, вообще зверские аппетиты. Я подсчитала, что со мной могли бы дружить четверо недурных собой и не глупых юношей.
- Ого! Четверо! Где ты столько нарыла?
- Разреши не конкретизировать, ага? Я ведь не только со школьными парнями общаюсь.
Я фанатка слов, дурочка я. Я люблю то, чего нет и что не нужно. Два года назад я хотела дружить с человеком слов. Там, в редакции «Юности города». Хотела быть с ним рядом, слышать его, читать его, он был моим братом по словесному измерению. Но он сказал: «Нет». Наверное, это правильно. Нельзя быть вместе двум людям, которые пишут стихи. Чтобы лучше слышать себя.
- Вот потому девчонки в классе с тобой и не дружат... Всех парней заграбастала.
- О, Анют, ты не знаешь... На самом деле, много девиц хотели бы дружить со мной. Я с ними сама не дружу. Дружба - это не то, что мне нужно, этого слишком мало. Я, Ань, от сильного пола жду только любви, от слабого - только поклонения, понимаешь, да? А дружат пусть с домашними собачками и соседями.
- Ты мизантроп.
- Может быть. Я ненавижу... нет, я просто презираю тихо и снисходительно практически всех.
- Никогда бы этого про тебя не сказала, - Аня лучезарно улыбнулась, пожала плечами.
- Но я не показываю этого... - продолжала я, медленно ступая по осенним листьям. - Я тактична и добра, всем подряд улыбаюсь, но такое мощное презрение не может не почувствовать любое живое существо. Чувствуют и наши девчонки. И мне от них не только любви не дождаться, но даже легкого приятия, Анют. Просто замкнутый круг. Я хочу отгородиться от них, закрыться, исчезнуть, спрятаться куда-нибудь. Чтобы не видеть их красивые бессмысленные физии, их одежду, их сумки, их прически, туфли, помаду...
Ветер гнал перед нами сухие листики, автобусные билеты. Встретились два малыша с рюкзаками за спиной, уплетавшие бананы. Шли в школу ко второй смене и подкреплялись перед уроками. Один бросил банановую шкурку в кучу сухих листьев, которую смел дворник. Молодец, нес ее до кучи, не бросил сразу себе под ноги.
- Меня ты тоже презираешь? - Аня, все так же улыбаясь, глядела на меня, и в ее улыбке и взгляде я прочитала легкую снисходительность ко мне, независимой, а в сущности, больной манией величия дурочке.
- Ты, Анют, исключение. Ты независимая девушка, такие мне нравятся. И тряпки тебя интересуют в меньшей степени.
- Интересуют, интересуют, еще как, ты не знаешь.
- Но единственное, что меня по-настоящему волнует, - я сама, - я несла эту чушь и не могла остановиться. Бывает, что я завожусь просто так, ни с чего. Это, наверное, потому происходило, что в классе я действительно чувствовала отчужденность со стороны одноклассниц и всеми силами старалась показать, что мне самой они по барабану.
- Да, ты сложная штучка. Соответствуешь своему имени - Виолетта Покровская.
Мое имя Аня произнесла как со сцены - торжественно, по-театральному выставив руку вперед. Еще и ногой притопнула. И опять мне показалось, что она надо мной издевается.
- Только, Анют, не говори никому, ага? Меня закидают камнями.
- Ладно. Так и быть, не скажу.
- Только вот что я знаю, Анют. Когда мне стукнет тридцать, я буду стоять в огромном желто-зеленом продуктовом магазине, вспомню этот разговор за одну секунду и пойму, что ничегошеньки в жизни не сделала. Вот это будет закономерно. А все остальное - путь к этому.
- Хорош, Ветка, философствовать. Мне становится скучно. Встретимся в тридцать лет... в этом... желто-зеленом продуктовом, - Анька хихикнула, - поговорим. Скажи лучше - на пляж сегодня пойдешь?
- Если Лева пойдет, и я пойду.
- Вот и познакомишь меня с ним.
- Ты хочешь с ним познакомиться?
- А что в этом странного? Интересный тип. Красавчик. Все наши девчонки его заметили.
- Я об этом подумаю, Ань. Ты особа видная. Левка может в тебя влюбиться.
- Ну так пусть влюбится!
- Нет.
- Ты, Покровская, знаешь кто?
- Знаю, но все же скажи.
- Ты самая настоящая собака на сене.
Пляж больше не состоялся, увы... Отменился сам собой. Резко задуло с севера, поднялась листвяная буря, листья в панике полетели вниз, как будто началась их эвакуация на землю под натиском вражеского северного ветра. Тучи преградили выход солнца на небесную арену. Началась рыжая осень, капризная, как все рыжие девушки.
Неуютно стало на лоджиях, а тем более на балконах, открытых всем ветрам. Дверь общения с Левой захлопнулась. И это было ужасно. Когда я с ним разговаривала, немного забывался Захар. Даже нет, не так... Захар, конечно, всегда жил в моей памяти, но тут он как бы отходил на второй план, не жил там, а существовал.
А сейчас, без Левы, он всегда передо мной. В классе общаться с Кислициным не удавалось, он избегал меня, и может быть, Капитонов был тому причиной. Конечно, я не могла поверить такому счастью, что он меня ревновал.
Он как будто не хотел мешать моей личной жизни, понимаете, да?
В школе началась рутина.
Все знают про школьную рутину. Она затягивает с головой, и дни становятся похожими друг на друга, как запятые. Одни и те же уроки, перемены, тот же класс, кабинеты, учителя, одноклассники. Иногда кажется, что изо дня в день ты одинаково мыслишь. Наверное, это потому, что не меняется окружение. Изо дня в день ни одного нового лица. Иногда ловлю себя на мысли, что боюсь отупеть. Тогда я чувствую себя полной кретинкой. Вижу, что никому неинтересна. Сижу на своем положенном месте тихо, как серая мышка, само собой, не дохлая, но и не слишком-то живая.