Большая девчонка Елена Габова (книга 1)

Во всем классе для меня было лишь одно яркое пятно. Захар любит этот синий пушистый свитер, наверное, знает, что брюнетам идет синий цвет. Мы с ним перекидывались ничего не значащими фразами, да и то не каждый день. Как, собственно, и с Левой. С Левой, конечно, больше удавалось посудачить - соседство по лестничной площадке обязывало. Мы разговаривали по дороге в школу, да и на уроках парой фраз перекинешься. Скажешь что-то типа: «Вот, елки, ручка не пишет, паста кончилась». - «Возьми мою», - Капитонов протягивает запасную ручку. С Левкой тоже особенно не пообщаешься - у него всегда плеер с собой. Даже когда мы шли в школу, у него одно ухо наушником заткнуто. И когда в нашем разговоре возникала пауза, он и вторым наушником от меня отгораживался. Слушал он странную музыку - симфонии всякие. Один раз я у него наушник попросила. Мы шли и вместе слушали музыку. Это было что-то! Что-то желтое, как осень. И в то же время прозрачное, как лунный свет сквозь рваные ночные облака.

- Что это, Лев? - спросила я.

- Дебюсси, лунный свет, - ответил он.

- Не шутишь? Правда, лунный свет?

- Да, - он удивленно посмотрел на меня. - А в чем ты увидела шутку, Рябинка?

Иногда он так меня называл, и я от этого имени просто таяла.

- Дело в том, что я и подумала на этот вот свет. Лунный. Как будто луна сквозь облака пробирается. Осень, ночь, лунный свет.

- Точно! - сказал Лева и взглянул на меня с уважением. - Ну ты даешь! Ты - художник, Рябинка. Не удивляюсь, что ты стихи пишешь.

Да, я уже сообщила ему, что занимаюсь рифмоплетством. И даже прочла одно стихотворение. С балкона, когда еще тепло было. Другому балкону понравилось.

- Так кто же я все-таки? Художник или поэт? - я хотела ясности.

- Художник, - это не только тот, кто рисует. Художник занимается любым творчеством. - Лева остановился посреди тротуара и обвел себя руками, - любым. Рисует, пишет стихи, музыку, строит красивый дом, вышивает икону...

Возвращаюсь домой всегда одна. Иногда с Аней Водонаевой стыкуюсь. С одноклассницами взаимно не желаю. С ними я со-существую на грани привет-пока-кто последний (в столовой). Ни малейшего желания эту грань переходить.

Но мечта о дружбе у меня была. Я мечтала, чтобы подружились парни. Лева и Захар. Чтобы болтали на переменках, обсуждали фильмы Захара, чтобы Лева его просвещал. Капитонов знал кучу всего! Например, рассказал мне вчера, что жизнь на Земле началась с комет. Кометы, падая на Землю миллионы лет назад, занесли в безжизненный земной океан микроорганизмы. Какой-то микробчик с хвоста кометы свалился в океан: «Ой, тут тепло, хорошо» - и давай плодиться! А с другой кометы - другой микроб: «Ой, мне тут тоже понравилось! Давай дружить!» Вот так мы и зародились... И что от тех же комет Земля может погибнуть. А щитом от комет нашей планете служит Юпитер.

- Погибнуть, - повторила я. Двадцать первого декабря, да? Кстати, как ты, Лева, к двадцать первому декабря относишься? Веришь в конец света?

- Замечательно отношусь. Двадцать первого конец всему, а в январе поднимутся цены на бензин и картофель - в Интернете читал!

Мы посмеялись.

- Слушай, - сказала я, - коллега моей мамы к этому серьезно относится. В этот день она собиралась взять отгул, не пускать детей в школу и всей семьей поехать на дачу. Чтобы всем вместе... это самое... ну, пропасть.

- Может, это просто повод погулять на даче, погреться у камина после прогулки в лесу, - засмеялся Лева.

- Нет, они правда готовятся. Мама говорит, та женщина стала ужасно грустной, просит у всех прощения, отдает долги.

- Ну, если так, полезно концы света хотя бы раз в год устраивать, - Лева снова засмеялся. - Пусть бы все долги отдавали, прощения у ближних просили. Здорово же! У племени майя нитки кончились, вот и перестали они календарь мастерить. А кто-то дурной додумался: конец света! Паникер!

Безумно интересно было с Левой общаться. Иногда я слушала его, раскрыв рот. Кислицину тоже полезно было бы послушать. Но увы... Если с другими одноклассниками Лева более-менее разговаривал, даже с Тимкой, то с Захаром и двух слов с начала учебного года не вымолвил. Я однажды спросила, почему он Кислицина игнорирует. А Лева спросил:

- А кто это?

И мне показалось, что он притворяется. Слишком сильно он прищурил голубые глаза. И лицо при этом стало недоброе. Что ему Захар сделал - не понимаю.

За два месяца рутины мне запомнился лишь один эпизод. Нет, вру. Два. Один связан с Левой, второй - с учительницей биологии. Сначала про училку, потому что хорошее следует оставлять на потом.

Мы с Левой остались на перемене в кабинете биологии. Дежурные открыли форточки, но мы не вышли в рекреацию, а остановились у стенного шкафа. Там с краю полки за стеклом лежали плоские морские раковины, и Лева показывал на ту, которая была похожа на раскрытую ладонь.

- Знаешь, в тундре я нашел камень вот с таким отпечатком. Точно таким.

- Значит, в тундре раньше бушевало море? - догадалась я. - И твой предок плавал рядом с морскими коровами?

Левка засмеялся.

- Вряд ли. Мой предок - если о недалеких предках говорить, - приехал в Воркуту не по своей воле.

- Он был репрессирован?

- Да.

- А чего же потом не уехал?

- Это длинная и запутанная история. Потом как-нибудь расскажу.

- Хорошо. Не забудь, ага? Мне интересно узнавать про тебя.

- Это чем же я такую честь заслужил, сударыня?

- Ты же новенький! - я хлопнула его по плечу. - А биография новеньких всем интересна. Так уж в жизни повелось, Лева. Терпи.

Мы уже хотели выйти из класса. Дверь открывала я. И тут я почувствовала, что я этой дверью кого-то пришибла. Оп-ля! Там за дверью совсем-совсем близко, а может быть, даже прислонившись к ней, стояла учительница биологии Зоя Васильевна.

- Простите, - извинилась я. И тут же поняла, что ударила-то я ее по уху. Потому поняла, что, во-первых, биологичка схватилась за ухо, а во-вторых, увидела, что Тимка Певченко, стоящий у окна, молча указывал мне пальцем одной руки на биологичку, а другой рукой оттопыривал свое ухо. И это могло означать только одно: Зоя подслушивала, о чем мы с Левой в классе судачим. Дверь в классе была закрыта неплотно, в ней оставалась щелка. Учительнице попало по уху, понимаете, да?

Я не удержалась.

- И совсем не обязательно шпионить, - прошипела я в лицо Зое Васильевне.

- Что? Что ты сказала, Покровская?

- Что слышали.

- Да как ты смеешь?

- А как вы смеете? Вы просто типичная советская шпионка!

Левка дернул меня за руку, укрощая мою невоздержанность, и мы отправились прочь.

Биологичка осталась у класса булькать что-то возмущенным голосом. А мы уже шли по коридору, рассуждая о том, что некоторые учителя бывают любопытные, как бабки на скамейке в нашем дворе.

- Но вообще-то ты нагрубила напрасно, - сказал Лева. - Можно было сдержаться.

- Чтоб она в другой раз снова подслушивала, да? Ничего, перебьется.

- Ладно, может, забудет, - Лева усмехнулся. - Все-таки в следующий раз считай до десяти, прежде чем учить старших. О'кей?

- Ладно, подумаю, - буркнула я.

На уроке истории, начавшемся после этой перемены, в класс вошел историк Порфирий Петрович и сообщил, что меня ждет директор.

- Ты прямо сейчас можешь пойти в его кабинет, Виолетта.

Я пожала плечами и вышла. Шла и гадала, зачем я понадобилась директору. У меня и в мыслях не было, что Зоя Васильевна доложит директору о таком ничтожнейшем пустяке. В первый день учебы я тоже что-то не очень лестное сказала училке первоклашек. Она же не пожаловалась!

Директор Игорь Павлович был лысоватым крупным мужчиной. Раньше мне не приходилось с ним сталкиваться. Я просто знала, что вот этот крупный человек, грузной походкой иногда проходящий по коридору, - наш директор.

- Покровская? - Игорь Павлович посмотрел на меня поверх очков. - Проходите, милочка. Садитесь.

В обращении «милочка» не было ничего милого, понимаете, да? Я села перед ним на стул.

- Рассказывайте. Что за инцидент произошел у вас с Зоей Васильевной.

- Ничего не произошло.

- Как так? У меня другие сведения. Вы обозвали учительницу, которой... э-э-э... пятьдесят три года - можно сказать, она годится вам в бабушки, - шпионкой. Это как понимать?

Я молчала и высчитывала, годится ли Зоя Васильевна в мои бабушки. Получалось, что нет.

- Молчите. Я думаю, вам надо извиниться, и как можно скорее.

- А если не извинюсь?

- Неужели не извинитесь?

Игорь Павлович стал мелко-мелко стучать по столу обратным концом шариковой ручки. Наверное, нервничал. Пожевал губами, внимательно изучая мою физиономию.

«Изучайте. Вы же в первый раз меня видите, - думала я. - И вообще - кого-нибудь из школы вы лично знаете? Из нашего класса, например, ни-ко-го! Чтобы с вами познакомиться, нужно что-нибудь выдающееся совершить. Выдающееся плохое».

- Тогда, может быть, вам придется уйти из школы.

Ха-ха! Да, так и выдал! Честно говоря, я испугалась.

- В выпускном классе?

- Ну, предположим, десятый еще не совсем выпускной.

- А что, учителя всегда правы?

- Не всегда. Но ни в коем разе их нельзя оскорблять. Они у нас неприкосновенны. И притом, это ведь было при других учениках? Этим самым вы подрываете авторитет педагога. Не согласны?

- Она его сама подрывает.

- Я вас больше не задерживаю, Покровская.

Это был удар под дых.

Извиниться? За что? Я не хотела извиняться, потому что считала себя правой. Перед какой-то ограниченной учительницей извиняться. Очень надо! Ни за что! Да и пусть выгоняют! Если парень и девушка наедине в классе - значит, какой-то там криминал? Даже если и криминал - целуются они, например. Что ж, подсматривать и подслушивать?

- Что там у тебя? - шепотом спросил Лева, когда я вернулась в класс. Он смотрел на меня озабоченно, как родитель на свое чадо.

- Какая-то мура, - прошептала в ответ. - Потом расскажу.

Но прежде, чем Лева задал вопрос - на меня посмотрел Захар. Конечно, все на меня посмотрели, как смотрят на всех, возвращающихся с допросов. Но я-то видела только Захара. Когда я смотрю на Кислицина, конечно, ничто вокруг не исчезает, и все вокруг никуда не девается, но как будто все и всё покрывается легчайшим туманом, и я вижу только его лицо. Лицо с темными глазами в длинных ресницах и волосы, рассыпанные по плечам. И в этот раз Захар не опустил глаз, я первая опустила и вернулась на место счастливая, бережно храня этот взгляд на себе, а потом и в себе.

- Покровская, как тебя директор принимал? - спросил на перемене Тимка Певченко. - Чем угощал?

- Чаем с бисквитами, - ответила я.

- Горячим чаем?

- Очень, - сказала я. - Тимыч, скажи, если бы тебя попросили извиниться перед учителем - ты б извинился?

- Конечно! - не раздумывая, ответил Тимка. - А за что тебе извиняться? Ты кого побила?

- Биологическую Зою.

- О-о! А-а! Понятно! Из-за такой чепухи? Как ты ее назвала-то? Я уж и позабыл.

- Шпионкой.

- По-детски назвала. Хотя правильно, конечно. Я видел, как она к дверям ухо прикладывала.

Зою Васильевну не любят. Уроки биологии скучнейшие. Кричит, чуть расшумишься. Ну и вообще она уже старушка, на пенсию пора. Нет, старушки всякие, конечно, бывают, я не против старушек. Вот у нас уроки технологии в школе ведет старая женщина, лет шестидесяти. Но как она объясняет, как с нами общается, все мы у нее «солнышки», бежишь на эти уроки как на праздник. Жалко, они уже в девятом закончились. Шили юбки, фартуки, ночнушки, халаты, и все носилось, между прочим, и все получалось как в магазинах. А как делали салаты - парни под дверями скулили, и Вера Антоновна приглашала их торжественно отведать наши девчоночьи деликатесы. У нее были сиреневые букли - волосы она красила чем-то странным, и мальчишки звали ее Мальвиной. Швейные машинки она почему-то называла Колями - «Коля опять парик из ниток у тебя смастерил», - говорила какой-нибудь девчонке, когда у нее нитки в машинке путались. Мы от нее просто млели. И пусть она до ста лет на пенсию не уходит, от этого всем только радость. А Зоя Васильевна - тоска зеленая, травка высохшая осенняя, сонная муха. Ой, я опять плохо о ней говорю. Не буду.

- Извинишься? - спросил Тимка.

- Нет. Я же права. Она шпионила.

- Да я видел. Пойду к директору, защитю тебя. Как правильно - защитю? защищу? - Тимка засмеялся. - А чем угрожают?

- Из школы пинком.

- Круто.

- Пусть исключают.

- Извинись, - сказал кто-то со стороны окна. Глухо сказал. Мне и видеть не надо было, кто это. Захар сидел на своем месте.

- Хорошо, - вспыхнув, ответила я.

И, пересилив себя, сжав в кулак свое «не хочу», попросила прощения. Ведь Захар меня попросил, понимаете, да?

Вечером я нашла весьма симпатичную астрологическую таблицу. И с головой окунулась в дебри астрологии. Было очень интересно. Я по гороскопу - Рак. Так вот, было написано, что Рак - самый чувствительный и эмоционально уязвимый из всех двенадцати знаков зодиака. Может жить самой богатой и самой мучительной жизнью. Ни у какого другого знака нет большей потенциальной нежности, чем у Рачка, никто не может быть более игривым, любящим. Если же у них нет возможности проявить эти чувства, Раки убегают от жестокой действительности в подсознание. В юности Раки - романтики, мечтают об идеальной любви. Они - тихая, глубокая вода. Их воображение опережает жизненный опыт. Их не стоит пытаться обмануть: Рачок очень внимателен к мелочам, все отлично помнит и обладает мощной проницательностью. Рак - большой собственник и ревнивец. Смиритесь с тем, что вы принадлежите только ему и никому другому.

Читала и думала: Я! Я! Я! Вот почему девицу в желтом купальнике я была готова убить. Я же - собственник! У меня нет возможности быть любящей, я убегаю в подсознание, становлюсь отшельницей. Если честно, я мечтаю о небольшом уютном домике или лучше хижине где-нибудь в лесу, чтобы жить там одной, иметь пару ружей, пару верховых лошадей - и, пожалуй, все. Да, я - «Рачка-отшельница», Артемида новоявленная. Ха! Понимаю, что это только мечты, не более. А вообще я с детства привыкла к одиночеству. Чаще всего в трудной ситуации я оказывалась одна, и горестями приходилось делиться только с дневником. А сейчас и дневник заброшен. ЖЖ не хочу вести. Все жалобы на общее обозрение? Чтобы каждый интернет-прохожий комментировал в Сети душу? Нет уж, увольте.

А вот что еще было написано: Рак - творческая натура, причем не придает большого значения деньгам. А жертвами Рака становятся его близкие. Склонен к глупым поступкам, обидчив. И опять это было про меня.

Не всегда хватает полной уверенности в научной обоснованности всего этого потока информации - о звездах и характерах, о влиянии на судьбы, о связи с космосом. Я пока не вижу абсолютной закономерности в этих астрологических трактатах. Я знаю открытых и бесцельных Козерогов, неизящных туповатых Рыб, ограниченных Близнецов. Правда, это редкость. Лучшие представители своих знаков, как правило, соответствуют описаниям гороскопов. Или я себе просто внушаю это?

В самом начале своей астрологической заинтересованности - это было лет пять назад - я ошибочно подсчитала, что я Дева. И тут же нашла в себе признаки этого знака: и практичность, и капризность, и леность. Может, эти качества и присущи мне, но они слабо выражены. Я не Дева, я Рак. Самый типичный его представитель. Короче, я заговорилась.

Сегодняшнее извинение перед биологичкой - из разряда глупых поступков, свойственных Ракам. А то, что я ее оскорбила, поступок, еще более глупый. Я и так нечаянно ударила ее дверью. Она и так свое получила. И мне нужно было просто гордо пройти мимо, понимаете, да?

Я подошла к Зое Васильевне в учительской. Другие учителя тоже присутствовали - на радость биологичке. С отвращением к себе выдавила: «Простите». Она покровительственно похлопала меня по плечу и сказала: «Ничего, девочка. Бывает». Меня просто чуть не вырвало, понимаете, да? Она вот что имела в виду: бывает, что ученики грубят учителям, что делать, она, бедняжка, потерпит. А по моему мнению, в ее словах было совсем другое: бывает, что и подслушиваешь, шпионишь, что делать. Жизнь скучна, лишена всяческих увлечений, и хочется знать, как и чем живут другие люди. Особенно ученики. Что делают в кабинете Покровская и Капитонов. О чем говорят? Может быть, они целуются там? О-о, вот это уже преступление! Предать их анафеме! Старорежимная тетя. Жалко мне вас, Зоя Васильевна. Скучно живете. Смотрите тогда хотя бы Малахова «Пусть говорят». Вот где страсти, где жизнь.

А вот эпизод о Леве.

Мы топали в школу молча. У каждого в ухе по одному наушнику. Слушали музыку. Шли совсем рядом, касаясь друг друга плечами. Идти иначе проводок наушника не позволял.

На горизонте в проеме домов разгоралась утренняя заря. Ярко-красная полоса поднималась выше и выше. Люблю идти в школу при такой морозной погоде. Да, забыла сказать - зима началась. Вообще я люблю мороз. Летом - жару, зимой - мороз. А не вязкое тепло и зимой, и летом. Я все люблю такое... откровенное, в полную силу.

Лева выключил плеер и сказал:

- Вспоминаю тундру.

- Скучаешь, да?

- Да нет. Просто вспоминаю. Над ней зимой чаще всего такой вот рассвет, - Лева кивнул на небо. - Морозный, а тундра вся синяя. Снег почему-то там синий. И такая она просторная, холмистая. А скучаю ли я? Да, скучаю. Но не по тундре. Природа здесь мне больше нравится. Деревья - это же чудо, это как музыка. А скучаю я без друга, там у меня друг был Мишка Бессонов.

- А почему с нашими парнями не зафрендишь?

- С кем? - Лева посмотрел на меня свысока. - С Тимкой? Или с Захаром твоим?

- Почему это он мой?

- А что, не твой? Ты же в нем по уши... погрязла.

- Погрязла? Очень интересно выражаешься.

- А что, разве нет? Разве любовь может такой быть? Мучаешься, все время на него смотришь. Чего смотреть в эту синюю спину - не пойму?

- Знаешь что? - Я остановилась, сощурив глаза. - А не пошел бы ты куда подальше погулять? - Я вытащила из уха его второй наушник, в котором пять минут назад слушала какую-то очередную симфонию. Скучнейшую, на мой взгляд.

- Да? Ты этого правда хочешь? - Лева тоже сощурился и прикусил губу, ожидая ответа.

- Однозначно.

- Привет, Рябина!

Левка сделал большой шаг, опередив меня, и ракетой помчался в школу. Даже не представляла, что он может так быстро ходить. Прямо чемпион по неспортивной ходьбе.

Ну и пусть уматывает. Я его не просила лезть в душу.

Со мной поравнялась Аня Водонаева.

- Ветка, приветка! Куда это Лева погнал?

- Да ну его в баню. Анют, отстань, а? Привет вообще-то.

- Так привет или отстань? - засмеялась лучезарная Аня.

- Да привет! Конечно, привет. Я просто так. Ты же знаешь - я злая.

- Через злых прохожу мимо, - Аня тоже хотела меня обогнать. Она была в голубом пуховике, перетянутом ремешком, вязаной шапке с ушками и меховым отворотом. Щеки у нее были цвета зари, и, глядя на нее, я залюбовалась.

- Не, Ань, подожди. Я же не на тебя злюсь. Вот на кого нельзя злиться - так это на тебя. Я ни разу на тебя не злилась, прикинь?

- Неужели на Леву? На него можно злиться?

- Злиться можно на всех, кроме тебя.

- Но Капитонов... Он такой обходительный. Такой душка. Всегда здоровается. Не представляю, чем он может разозлить?

- Ну, может, узнаешь.

В школу мы зашли с первым звонком.

На первом уроке хмурый молчащий Левка подсунул мне тетрадный лист.

Извини, - было написано его ровным красивым почерком.

Я двинула листок в его сторону, благосклонно кивнув.

Он еще что-то быстро приписал и вновь двинул листок.

А вообще-то здесь, в этом городе, мой друг - ты.

Я пожала плечами, улыбнулась. И написала в ответ:

Ладно, хорошо.

И добавила:

Подлиза.

А после уроков у меня случилось величайшее в жизни открытие.

У нас в школе не услышишь живой музыки. Оркестра своего нет. На дискотеках ставят диски с англоязычными песенками или медляки опять же на инглише. Еще хотите что-нибудь из музыки - да сотики играют, слушайте их позывные - хиты, попсу, рэп, арии из опер, песенки из мюзиклов!

И вдруг после уроков я ее услышала... живую музыку. Направлялась в раздевалку, и вдруг на меня как накинутся звуки! Объемные, нежные, бравурные, много, толпой, но такой толпой, что хотелось слушать и слушать... Звуки доносились из конца коридора, где был кабинет музыки. Они завораживали, пригвождали к месту. Я остановилась как вкопанная.

Кто-то играл на фортепьяно. Я не знала новую преподавательницу музыки у младшаков и подумала: неужели она так играет? Ух ты. Потрясающе. А может, в нашу ничем не примечательную школу залетел лауреат международных конкурсов? Я тихонько приблизилась к музыкальному кабинету. Приоткрыв дверь, заглянула в щелочку. Прекрасная музыка стала слышней и еще прекрасней, но исполнитель в щелочку не поместился. А я страшно любопытная, понимаете, да? Открыла дверь пошире.

На первой парте у окна вполоборота, подперев подбородок рукой, сидела Светлана Евгеньевна, новая учительница музыки, прямо-таки с благостным выражением лица. А за инструментом был этот самый исполнитель-лауреат - Лев Капитонов собственной персоной!.. Левка! Я прямо остолбенела, когда это увидела. Я даже не знала, что он на фоно играет! Он, зараза, не говорил! Вот почему он всегда симфонии слушал!

По-моему, он классно играл. Увидел меня, потерявшую от удивления дар речи, улыбнулся, кивнул на ближний стул: садись - и продолжал. Я завороженно смотрела на его длинные пальцы, бегающие по клавишам. До чего хороша эта «живая» музыка. Звуки со всех сторон окружают тебя: они впереди, с боков, за спиной... Хорошая музыка, она вот как хорошие стихи, хочется слушать и слушать бесконечно. Когда он закончил, мы зааплодировали в четыре руки. Потом Светлана Евгеньевна подошла к юному дарованию и положила руку на его плечо.

- Молодец! Спасибо! Но извини, мне прямо сейчас нужно убегать...

- И вам спасибо, - Лева встал. - Соскучился по инструменту. Мы пианино с Севера не стали везти. Но поиграть иногда прямо зверски хочется.

Он сжимал ладони - одной другую, по очереди, как будто успокаивал разыгравшиеся пальцы.

- У тебя был хороший преподаватель в музыкальной школе. Ты очень неплохо играешь.

- Да, я знаю. Мы с Инессой Ивановной даже на конкурсы в Петербург выезжали.

- Ты лауреат?

- Нет, однажды было третье место по Северо-Западу.

- Что ж, неплохо!

- Я тоже так думаю. Я преподавательнице благодарен.

Отправились домой вместе.

- Что ты играл? - спросила я.

- Шопена, этюд... Понравилось?

- Супер! А вообще, свинство с твоей стороны скрывать подобные качества.

- Качества? - Лева засмеялся. - Какие такие качества, сударыня?

- Ну... таланты... эй, да ты не придирайся к словам! Я вот жалею, что не умею ни на чем играть. Даже на гитаре! И вообще я ничего не умею. Бездарь.

- Ты? Не умеешь? - Лева остановился посреди тротуара, возмущенно вытаращившись на меня. - А кто стихи пишет? А? - он дернул меня за руку.

- Это хлам. Каждый второй в нашем возрасте сочиняет стихи.

- Я не сочиняю. Ладно... Рад, что угодил сегодня.

Шел мелкий снег. Наконец-то земля побелеет. А то ударили морозы, забыв, что земля еще не укрыта. Все вокруг было пожухлым, серым. Ноябрь вообще самый темный месяц не только по цвету деревьев, асфальта, промокших домов, но и по дням-коротышкам. Казалось, смеркаться начинало сразу после уроков. А как нападает снег - кругом посветлеет.

- Ты первый раз сегодня в школе играл?

- Рябинка, я это практически каждую неделю проделываю, - Лева засмеялся. - Иногда даже два раза в неделю.

- Как? И я не знаю? - я изумилась. - Мог бы и сообщить вообще-то. Щас побью тебя! - Я действительно стукнула Капитонова кулаком по спине.

- Разве ж я знал, что тебе интересно? Ты ведь Цоя любишь!

- Интересно, конечно, интересно! Цоя-то я люблю, но и Шопен классный парень.

- Знаешь, почему молодежь классику не любит? - спросил Лева. Странно спросил, как будто он сам не молодежь уже, а старец.

- Почему?

- Очень просто. Они не знают ее. И узнать, согласись, негде.

- Это точно. Умрем невеждами.

Он прав на все сто. Где услышишь Чайковского или Грига? Или того же Шопена? В филармонию нас не загонишь. Канал «Культура» нас не прельщает... Только по плееру Льва Капитонова классику передают!

Мы остановились перед трамвайными путями. Лева хитро посмотрел на меня, словно что-то задумал, встал на рельс, покачал большими ступнями, находя равновесие. За руку повыше локтя подтянул меня, поставил рядом с собой.

- Стой тут.

- Зачем?

- Просто стой, не спрашивай.

- Да пожалуйста, не жалко.

Стоим на рельсе. Показывается трамвай. Десятый, кажется, номер. Но это неважно - какой номер. Мчится прямо на нас. Моя рука в тисках Левкиной. Трамвай мчится. Мне стало интересно, потом весело, потом жутко. Кажется, эта игра называется «острые ощущения».

Лева столкнул меня с рельса и отпрыгнул сам за секунду до того, как трамвай, чертыхаясь звоном, промчался мимо. Он еще целую минуту звенел-возмущался! Бедная вагоновожатая перепугалась, думала, мы самоубийцы. Да очень надо! Мы что - дураки? Кто-то с шестнадцатого этажа прыгает, кто-то под трамвай бросается, кто-то таблетками травится... Зачем? Мне кажется, как бы ни было тяжело, надо уметь пережить минуты отчаяния. Жизнь полосатая. Чтоб ни случилось, обязательно выплывешь на светлую полоску.

- Испугалась? - Лева с веселой невозмутимостью глядел на меня. В голубых глазах плясали бесенята. Сегодня он какой-то совершенно другой! Я его таким не знала! Во-первых его игра на фоно, во-вторых, бесшабашность! Сумасшедше-талантливый день: зима началась, я познакомилась с Шопеном, до сих пор внутри чистые звуки плещутся, пианист рядом шлепает, причем пианист не маменькин сынок, а бесстрашный мачо... Как он придумал с трамваем, а? Просто жесть.

- Нет.

- Точно?

Я рассмеялась.

- Лев... Можно еще повторить!

И когда мы расставались на лестничной площадке, он еще раз спросил:

- Ты точно не испугалась, Рябинка?

- Повторим? Прямо сейчас, да? Я готова! - Я повернула к лифту.

- Пообедаем сначала, о'кей?

После обеда на электронную почту пришло письмо:

Не будем больше стоять на пути трамвая. Потому что им рулит живой человек. Мы кого-то зверски перепугали. Поступили как дети.

Лев.
Ну, что тут скажешь? Он прав. Ему полезно есть суп.

Я пила чай и вспоминала другие рельсы. Август прошлого года. Огромную луну, просеку, лес с дождевыми каплями на ветвях. Зайца, выскочившего из чащи. И парня с длинными девчоночьими ресницами... Как хорошо мне было в тот вечер и ночь... я была на седьмом небе рядом с этой огромной луной.

Захар совсем со мной перестал разговаривать. За последних два дня даже не взглянул ни разу. Но почему? Почему? Что я ему сделала? В чем провинилась?

Я закусила губу, чтоб не разреветься. И все равно заревела.

Почему со мной Лева, а не Захар?

Я не спорю, мне хорошо с Левой, мне с ним интересно, но как только Лева исчезает за дверью, на меня наваливается пустота.

И меня притягивает к себе вселенская черная дыра.

Это Захар.

Не помню, как я очутилась в подъезде Кислицина. Обычный панельный дом. Такие называют хрущевками. Захар жил здесь с рождения, и, наверно, его родители жили тут с их рождения, словом, дом был очень старый. Выщербленные лестничные площадки, узкие лестничные пролеты. Разномастные коврики у дверей. На подоконнике между третьим и четвертым этажом два засохших цветка в ведерках из-под майонеза. Кто-то их из квартиры выселил. Пусть бы сразу выбросил на помойку, они же теперь здесь мучаются, погибают от жажды. Кто их тут поливает?

Велосипед, прикованный к перилам цепью с замком. Я стою между третьим и четвертым этажом у подоконника с дохлыми цветами. Я знаю, что Захар дома. Он мимо меня поднялся полчаса назад.

- Привет! - удивился, конечно. - Ты че тут делаешь, Покровская?

- Так. Ничего.

- Ниче, так че стоишь?

- Надо, вот и стою.

- Ждешь кого?

- Просто стою.

- Ну, постой...

Слава богу, здесь он со мной разговаривает. Значит, только в школе не замечает. В школе я, наверно, невидимка.

Я не звоню в его двери. Я просто стою. Мне тут почему-то спокойно и хорошо. Почти как в августе при луне.

Вернулась с работы мать Захара. Стучит каблучками по ступенькам с сумкой в руке. Из сумки пачка молока выглядывает.

- Виолетта? Ты к Захару? А почему не заходишь?

- Нет, я не к нему, тетя Таня. Я просто стою. Знакомых жду.

- А, ну ладно. А то зашла бы.

- Спасибо, теть Тань. В другой раз.

Мама Захара стройная, как девушка. А лицо почему-то уже в морщинках. Моя мама, наоборот, - лицо молодое, а фигура полная.

Я бы зашла с радостью. Но ведь Захар не хочет. А стоять тут я имею право. Я буду стоять тут хоть всю ночь. Он не имеет права меня отсюда прогнать.

- Я ее не звал! - кричит Захар в прихожей. Наверное, его мать обо мне спросила. - Хочет - пусть стоит! Дура!

Я знаю, что дура. Ну и пусть. Зато Захар в двух шагах.

Я слышу, как он ходит. Как уносит кружку с чаем в свою комнату. Мне кажется, я даже слышу, как он сидит за компьютером. И гоняет фильмы по DVD, как на даче. Он, наверное, даже не знает, что фильмы можно смотреть прямо по компу. Мне даже казалось, что я слышу, как на его экране стреляют бандиты и от них отстреливаются герои разных сортов.

Мимо проходили соседи. Подозрительно косились на меня. Но я не пила пиво из банки. Я даже не курила, чтобы меня не прогнали. И меня не гнали.

Зазвонил телефон. Меня разыскивала мама. Девять вечера. За окном темнота, побеленная снегом. Я отклеилась от подоконника. Завтра приду сюда с бутылкой воды. Я полью эти бедные растения. Я возьму шефство над ними. Жаль, что Захар не нуждается в моем шефстве.

Я пришла. Нет, не на целый вечер. Полила цветы, поздоровалась с его мамой. Она опять за свое:

- Ты к Захару?

- Нет. Знакомых жду.

- А-а... А то заходи.

- Спасибо.

А вот и отец... Отца Захара я побаивалась. Он высокий суровый мужчина. На даче он почти никогда не улыбался. Я отвернулась к окну в надежде, что дядя Толя меня не узнает. Скорее всего, и не узнал. Мало ли в мире девчонок. Стоит тут одна... Да и пусть стоит. Греется в подъезде. Никому не мешает. Может, пережидает метель.

Через полмесяца цветы пошли на поправку, несмотря на то время года, когда ничего не растет. А к тем двум в пластмассовых ведерках прибавилась еще парочка. Их вынесли для спасения. Я цветочный МЧС, познакомьтесь.

Иногда я меняла дислокацию. Встречала Захара у спортивного клуба, где он занимался борьбой. Захар выходил с парнями, они прощались взмахами руки, потом Захар подходил ко мне.

- Че, Покровская, опять мимо проходила?

- Угадал. Захар, ты почему в школе со мной перестал разговаривать?

- А о чем?

- О чем раньше. О чем в прошлом году. В позапрошлом.

- Ты же с этим... Капитоновым френдишь.

- Ну и что?

- Ну и ниче. Тебе че, с ним скучно?

- Да нет, он интересный. Знает много.

- Рад за него. Передавай привет!

- Обязательно.

- Пока, Покровская! Береги здоровье!

- Пока, Кислицин! Цвети и пахни!

Однажды меня занесло на дискотеку. Я бродила по городу, пытаясь сочинить стихи о снежном холодном Захаре, и тут увидела афишу:

ALAI OLI В НАШЕМ ГОРОДЕ!

Что за группа Alai Oli? Ни разу про нее не слышала. Двести рублей у меня были, заплатила и зашла. Говорю же - я страшно любопытная.

На сцене вокалистка в моем любимом прикиде - черные брюки, черная майка - ей вполне можно было в майке ходить, потому что грудь у нее была маленькая. Короткая, под мальчишку, стрижка, и если бы не голос, я бы вообще подумала, что это парень. Понятно, что и парень может тенором петь, как Витас, но на сцене была точно девушка. Вот такие мне нравятся - без выпендрежа, почти без косметики, без рюх-кружавчиков... Левая рука от плеча до локтя в татуировке. На месте она не стояла, крутила так и эдак стойку микрофона. Пела классно! Мне ее песни вполне... Хочу сказать, мне они нравились.

В огромном городе деревья сквозь асфальт прорастают огнями.

И еще:

Мне не страшно в огромном Вавилоне.

Лес вскинутых рук, сияющие глаза, улыбки, резкие звуки электрогитар, слова песен - иногда очень простых, иногда их можно было назвать поэзией - да! - все это заразило меня не весельем, нет, - радостью, силой, энергией, я, не ожидая ничьего приглашения, влилась в эту реку музыки... В полутьме никто не обращал на меня внимания, и я танцевала почти что внутри себя, и руки-ноги выделывали движения в такт движениям души, - словом, это была гармония, понимаете, да?

Прикольная группа! Один гитарист был в черной лыжной шапочке, шарф повязан на шее, а сам - в футболке, как и другой парень с гитарой... Я даже подумала, может, мне сделать заметку в «Юность города» об этой тусовке? Но вспомнила последний звонок из редакции и как корреспондент сухо сказал: «Хорошо, но...» - и распрощалась с этой затеей. Пусть застрелятся, я им писать ничего больше не буду. Пусть теперь обходятся без Виолетты Покровской. Они не знают, как много потеряли.

Я уже сказала, что не ждала ничьего приглашения «подергаться», все вокруг незнакомые, и обстановка такая - танцуй, как нравится, будь сама собой, прыгай, летай, крутись на полу в брейк-дансе, никто слова не скажет... и я не сразу поняла, что ко мне обращаются.

- Эй... эй, Покровская!

Я даже расстроилась поначалу: ну вот, и тут вычислили, вроде бы и город у нас не маленький, и район совершенно другой, далекий от нашего, а знакомые и здесь объявились...

И вдруг я поняла, чей это голос! Замечательный, чудный голос! Мечты сбываются, понимаете, да?

Я подняла глаза.

- Захар! Привет!

- Чао-какао! Ты как тут очутилась?

- Так же, наверное, как и ты.

- А где твой... этот... Санчо Панса из тундры?

- Капитонов, что ли? Ты что, думаешь, мы нитка с иголкой?

- Ну.

- Ты ошибаешься. Мы с ним просто соседи.

- Да ты че?

- Ты что, не знал?

- Откуда?

- Да он, наверное, дома. Не знаю!

- Слышь, Покровская, как ты похожа на эту... - большим пальцем Захар указал за спину, где на сцене верховодила залом вокалистка группы, - просто один в один. Давай мы ее столкнем, а ты к микрофону встанешь.

- Давай! - я засмеялась. - Иди, сталкивай, а я посмотрю.

- Подожди. Спорим, ни один человек не догадается о подмене?

- А петь я что буду?

- А че ты пела там, на железке?

- Тогда нам вдвоем петь придется... Что-то там такое про две зимы и четыре весны...

Мы расхохотались.

Захар забросил мои руки себе на плечи, и мы потанцевали под спокойную, про любовь, песенку. В ней говорилось о том, что девушка ищет любовь, чтобы согреться зимой, но главное, чтобы согреть того, кого любит.

Ох, я так обрадовалась Захарычу, просто непередаваемо. Он был сейчас в футболке, тоже в синей, знает, что ему идет этот цвет. Его привел сюда приятель из спортивного клуба, Данила Коноплев, Данила подсказал, что на Alai Oli нужно сходить, что группа классно поет и всякое такое. Захар сообщил, что музыканты в первый раз в нашем городе, а девчонки, стоя практически под ногами певицы у сцены, подпевали, значит, знали слова ее песен... значит, группа была уже вполне раскрученной. Наверное, ей Интернет помог раскрутиться. Вот чего я сижу дома с этим Левой и Цоем? Отстаю от жизни, ходить надо во все места, включая злачные.

Захар по-прежнему непередаваемо хорош, ресницы, конечно, укоротились со времен детского сада, потому что лицо выросло, но они по-прежнему пушились и затеняли глаза. Спорт расширил его плечи, а лицо было до сих пор нежное, и только по краям верхней губы стали пробиваться черные усики. Говорят, девчонки любят парней мужественных, а этот... с нежным лицом... Что я нашла в нем, что?.. Ругаю себя, а что толку, понимаете, да?

Захар слинял так же внезапно, как и появился вместе со своим Данилой. Мог бы попрощаться вообще-то... но, несмотря на то, что он не попрощался, в тот вечер я испытала настоящий кайф... я с ним танцевала. И не знаю, чего больше было в этом кайфе: самообмана, равновесия, счастья, спокойствия.

Нет, только не спокойствия. Я долго не могла заснуть в эту ночь.

На следующий день я снова оказалась в подъезде хрущевки. Еле дождалась, когда уроки закончились, а потом ждала, когда кончится его тренировка. И дома я все время взглядывала на часы. За полчаса до того времени, когда он был должен, по моему мнению, вернуться, помчалась в знакомый подъезд. Не могла я дома сидеть. Какое-то неведомое предчувствие гнало меня прочь.

Захар возвращался с тренировки с огромным рюкзаком за спиной. Там его форма, бутсы.

- Покровская, ты зайдешь? - он даже не поздоровался. Ну да, в школе ведь виделись. Но он вообще не удивился, он как будто ожидал меня тут увидеть. Привык к этому, что ли? Я его к этому приучила.

- Нет.

Мне страшно хотелось зайти и одновременно было страшно заходить. Предчувствие не уходило, и какое-то незнакомое волнение ощущалось во всем теле. И поэтому я боролась с собой.

- Заходи, я один.

- Я знаю. Нет.

Он подошел к дверям, открыл ключом.

- Считаю до трех... Раз... два... Зайдешь?

Я медленно поднимаюсь по лестнице. На моем лице гордая маска верблюдицы. Я не ждала приглашения, и вообще я просто прохожу мимо его квартиры, прохожу на пятый этаж постоять там у подоконника. Но раз уж он зовет меня, то сделаю одолжение, зайду на минутку. Захар стоит в дверях, ждет. Рукой оперся о косяк. Черные волосы собраны в хвост. Лицо серьезное, без улыбки. Ему стало жалко стоящую у окна девушку. Вдруг она и ночью тут стоит. Он же не знает. Бездомная! Бездомная и безмозглая! Мне стыдно тут быть. Мне стыдно, что я зашла. Поэтому хочется плакать. И бежать на улицу. Но я захожу.

- Проходи.

- Я тут постою.

- Проходи, говорю!

- Спасибо, не надо.

- Ну и стой в прихожей!

Он резко повернулся и ушел в комнату, а я стояла, прислонясь к входной двери спиной, и вдыхала воздух, которым он дышит. Захар прошел в кухню, слышно было, как зашумел чайник. В прихожей на вешалке теплые куртки. С полки для шапок свесился вязаный шарф с бахромой. Этот шарф Захар носит под курткой в крутые морозы. А пока он обходится без шарфа. Я его хорошо помню. Я потрогала бахрому, погладила шарф. Потянула его и, когда он оказался в моих руках, укутала им шею.

- Держи.

Захар принес чай. Он был горячий. Не Захар, чай. Из чашки поднимался пар.

- Спасибо.

У него в руках чашка - точно такая же, как у меня, с цветочками с двух сторон. Мы стояли друг против друга в темной прихожей и отхлебывали чаек.

- Тебе че, холодно?

- Тепло.

- А зачем шарф взяла?

- Так просто.

Он был рядом, и меня трясло от его близости. Я передала ему пустую чашку.

- Спасибо. Я пойду.

- Ну ладно. Давай, дуй.

Он приблизился ко мне, чтобы открыть двери, и взялся за замок. Его пальцы крутили колесико замка, я стояла рядом и слышала его дыхание.

- Захар...

Он оглянулся.

- Че?

И вдруг моя голова оказалась на его плече. Я не руководила собой, понимаете, да?

- Ты че, Покровская? Ты больная, точно.

Он говорил это, обнимая меня. Мы обнимались, как ненормальные, и целовались в тесной прихожей под куртками и шапками и шарфами, а потом я сделала усилие над собой и заставила выскользнуть из его объятий.

За мной захлопнулась дверь. Без «пока», «прощай», «до свидания».

Я прислонилась к ней спиной, закусила губу, закрыла глаза. Боже! Боже! Боже! Что это было!!!

Стала медленно, ступенька за ступенькой, как будто читала страницу за страницей, спускаться с лестницы.

На лестничной площадке второго этажа сидела кошка. Она смотрела на меня с подозрением.

- Что? - тихо спросила я кошку. - Да, да, да! Целовалась, да!

Я засмеялась, а потом заплакала.

Я шла по улице и ревела от счастья. Я целовалась! С Захаром!

Прохожие не обращали на меня никакого внимания. Да и я на них - никакого!

Брела тихонько по направлению к центру. Берегла внутри себя, как хрустальную вазу, то волшебное состояние, ту невесомость, которые были в той близости...

Улицы становились все многолюднее, все шумнее. На местном «Арбате» - толпы людей. Фотографировались у ярко раскрашенных пластмассовых медведей в рост человека, болтали по мобильным телефонам. Дети носились с мороженым в руках. Влюбленная парочка плавно двигалась под тучей воздушных шаров. Эти шарики над ними были, как круглые цветные паруса. Парочка мечтала уплыть или улететь в страну одиноких влюбленных на этих малосильных шариках. Мужчина купил что-то крупное и важно шагал с большущей белой коробкой под мышкой. Ворона села на плечо чугунного коробейника. На лотке коробейника чугунные пирожки. Глупая птица, ничего тебе здесь не обломится! Толпа старшеклассников вывалилась из кафешки. Парни и девчонки о чем-то спорили, размахивали руками, ругались и смеялись одновременно.

Но все это было как будто фоном, поверхностным и малозначительным. Главное же творилось у меня в душе, понимаете, да?

Я вспоминала его руки, его плечи. Его терпкие поцелуи. Мне было жарко и холодно, я ощущала свою любовь каждой клеточкой тела, каждой клеточкой тела мне хотелось касаться Захара. Но я не чувствовала его любви, у него была только страсть, неожиданно родившаяся в этой темной, тесной, душной от вещей прихожей. Да, да, только она. Я правильно сделала, что умчалась. И все равно это было прекрасно.

Я вернулась домой и свалилась в кровать, крикнув на всякий случай:

- Меня не трогайте, ясно?

- Никто тебя и не трогает, - в комнату заглянула мама, - можно не кричать, а сказать спокойно.

- Извини, ма, - я сбавила тон и закрыла глаза. И поплыла по реке безумной взрослой мечты.

Все, что случилось, было у меня внутри. Никуда не девалось. Вот как сорвешь ромашку, зажмешь в кулаке. Так и то событие. Все зажалось во мне. И заполнило меня до краев.

Утром я не зашла за Левой, как установилось у нас с начала учебного года. Вернее, я даже не заходила за ним, а выйдя на лестничную площадку, стучала два раза в гулкую железную дверь: бум-бум. Этого было достаточно. И сбегала вниз. На крыльце меня уже поджидал Лева - он на лифте спускался быстрее меня. А я лифт не люблю. Когда я сажусь в него, у меня всегда мысль на обочине мозгов: вдруг застряну? Потому что со мной это уже было. В районе вырубили электричество, и я засела в лифте. Ой-ой-ой, никому не пожелаю. Я и сидела-то в нем пять минут всего, пока свет не дали, но решила, что я тут на всю жизнь, все, похоронила себя, распрощалась со всем белым светом. А Лева лифта не боялся, да у него вообще нервы крепкие. Мы здоровались:

- Привет!

- Привет!

И топали в школу, как дружные брат с сестрой.

А сегодня я не стала ему стучать и отправилась в школу одна, храня в себе хрустальные минуты близости с З. К. Я боялась их разбавлять пустячными разговорами. И даже непустячными симфониями - боялась.

Захар от меня шарахнулся, понимаете, да?

Утром мы встретились на крыльце школы - наши дома в разных сторонах света. Он увидел меня метров за тридцать, замедлил шаг, ждал, чтобы я прошла вперед, думал, я его не заметила. А как понял, что я не то что его заметила, а уставилась на него и не собираюсь раньше его в школу забегать, ме-едленно подошел, ладонью эдак челку отбросил в сторону, пробормотал: «Привет» (не глядя в глаза) - и проскочил в здание. И лицо у него при этом вспыхнуло. Он такой был... он был сегодня необычайно красив. Я тоже струсила, как его увидела. У меня все внутри прямо захолонуло, сердце стало биться, как сумасшедшая птица, и я хотела проскочить вперед, но не могла оторвать взгляда от его лица, глядела как завороженная. И сердце у меня грохотало. Лицо Захара казалось таким одухотворенным! И я ждала, что он улыбнется, что-нибудь скажет. А дождалась всего лишь еле слышного «Привет».

В школу он проскочил мимо меня. На наш этаж, уж не знаю, прямо взлетел, а я ме-едленно поднялась по лестнице и, когда добралась до третьего этажа, его спины в синем свитере уже не наблюдалось. В классе он сидел на своем месте, словно уже десять лет так провел, даже книжка перед ним какая-то лежала, взглядом он уперся в страницу.

Потрясенная, я села за парту, Левы, конечно, не было. Звонок прозвенел, началась физика - его нет. Потом кто-то в дверь постучал.

- Можно?

Левка нарисовался.

- Садись, - физик с укором посмотрел на него. - Капитонов?

- Да.

- Постарайся больше не опаздывать.

Левка сел и даже не взглянул в мою сторону. Обиделся. Руку он держал около уха, как будто отгораживался от меня ладонью. Пальцы у него длинные, тонкие. Пальцы пианиста. Целый урок обижался, а как прозвенел звонок, повернулся ко мне всем корпусом и спросил:

- В чем дело? А?

- Привет, Лева. А что?

- Что... будто не знаешь, что... Почему не зашла? Я из-за тебя опоздал, ты догадалась, да?

- Прости, - я смутилась и повторила еще раз: - Прости. Настроения не было заходить.

- Предупреждать надо о настроении, - сказал Лева и вышел из класса.

Всегда мне говорил:

- Выходим? - и мы вместе выходили, и шли каждый по своим делам. А тут один.

Я пожала плечами и вообще не пошла на перемену. Сидела и пялилась в окно. Оно выходило на грандиозную стройку. Вырыли ямку размером со стадион и забивали сваи. Было видно, как из-под железной «бабы» вылетало маленькое черное облачко.

Обиду Левы я переживу.

Самое ужасное, что меня избегает Захар. Вот что пережить трудно. Я еще поэтому никуда из класса не вышла.

Так прошел целый день. Я сиднем сидела на своем месте, Захар и Лева вылетали. Лева обижался. Захар избегал, понимаете, да?

Вечером я позвонила в железную дверь соседа. У нас в подъезде во всех квартирах двери железные (железный двадцать первый век), просто у многих это незаметно, потому что сверху они обиты фанерой, а у Капитоновых откровенное железо - дверь коричневая, в красивых черных разводах, и сбоку, на косяке, красный глазок сигнализации. Словом, там все серьезно.

Открыл Лева.

- Капитонов, ты меня простил? - с ходу спросила я.

Лева пожал плечами, не зная, что и ответить, соображая, простил он меня или нет. Стоял и молчал, и мне показалось, что он даже хочет закрыть дверь перед моим носом и только из вежливости этого не делает.

- Подумаешь - опоздал. Все опаздывают, - добавила я.

- Иди сюда, Ветка.

Он взял меня за руку и увлек по лестнице на площадку пониже, где был мусоропровод. Здесь полутемно, свет просачивался через узкое и низкое окошко. Лева был в джинсовых шортах и полосатой футболке, и его прикид напоминал лето, август, когда мы общались, стоя каждый на своем балконе, как в птичьем гнезде.

- Я не поэтому злюсь, - сказал Лева, глядя не на меня, а в сторону и обкусывая ногти - была у него эта вредная привычка, особенно когда нервничал. - Не потому, что опоздал.

- А почему, Лев?

- Я злюсь, потому что ты сходишь с ума из-за этого... длинноволосого. Думаешь, я ничего не вижу?

- А что? - я вспыхнула. - Ему идут длинные волосы. Даже очень.

- Да ладно! - Левка потряс рукой. На запястье была лечебная вязаная манжетка - растянул на физкультуре. - Волосы вообще ни при чем. Пусть хоть до пят отращивает. Он тупой. Неужели не видишь?

Я снова вспыхнула.

- Почему ты так решил? У него что, на лбу написано?

- Вот именно: написано! Именно: на лбу. Интересная девушка влюбилась... в какое-то мурло.

- Эй, эй, полегче! - ох, как я разозлилась! Мне захотелось ударить Левку. Залепить изо всех сил затрещину. Если бы это был другой, не Лева, он бы и получил! А Лева... я и правда считала, что Лев Капитонов - мой друг. Он так же считал, об этом была записка в школе. Друга бить по лицу как-то не по-людски.

- Могу тебе зло и с уверенностью сказать, - проговорил Лева, сощурившись и оставив в покое свои ногти, - через год-два ты будешь с удивлением или даже со смехом вспоминать свое сегодняшнее чувство.

- Да много ты понимаешь... эй, заполярный волк!

Лева расхохотался.

- Заполярный волк! Прекрасно! Знаешь, а мне нравится эта кликуха. Возьму ее себе в ники... Разрешишь?

- Разрешишь... - пробормотала я. - Да мне плевать, как хочешь!

- Вот послушай, Рябинка...

Лева взял меня за руку и сжал ее изо всех сил. И сказал, глядя прямо в глаза:

- Может быть, это жестоко, ты злишься на меня и думаешь: ах, это такая любовь, такая любовь, у меня не как у других. И я, и миллионы других думали так же, а потом смеялись.

- Ты? И ты думал так же?

- Представь себе.

- Ты влюблялся? У себя в Воркуте?

- А чему ты удивляешься? Все влюбляются. В Воркуте, конечно, холодновато, но люди там не ледышки. Но у меня все кончено с той девушкой. А ты... люби, люби, пока любится, и, пожалуйста, не смотри на меня, как на людоеда. Мне просто обидно, что объект Виолетты Покровской примитивен, как чайник.

- Лева, не говори так. Левка, я не знаю. Не знаю, за что я его так люблю, - закусив губу, я беспомощно смотрела на парня с голубыми глазами. Да, да, Лева прав, Кислицин не так интересен, как сам Капитонов. Он меньше знает, он почти не читает книг. В свободное время смотрит «стрелялки»... Но было обидно. За себя, за Захара.

- ...Да, я понимаю - он не тот, в кого следовало бы влюбиться. Я понимаю, я глупа, но ты объясни мне, Лева, почему так бывает? Почему я его люблю? Да, да, люблю! - глупо было притворяться. - Неужели потому, что любовь - зла? Нет, нет, Лева, Захар хороший, он красивый и вообще... Знаешь, какой он хозяйственный! Строит дом, ловит рыбу... Ты не хочешь в кафе сбегать, погулять по городу, под дубом постоять?

- Под дубом - на глазах всего дома, родителей? - нет, не хочу. И потом - холодно.

Во время моей тирады Лева насмешливо смотрел на меня. Смотрел так, как будто был намного старше и знал то, что неизвестно мне, малышке.

- Считай, что мы над дубом стоим. В кафе тоже не хочу - лень.

Лева обнял себя руками - в коридоре было прохладно.

Я сползла по стене на пол и сидела на корточках, спрятав лицо в ладони, а потом просто села на плиточный пол.

- Э-э, Ветка, подожди. Так нельзя, встань.

Лева поднял меня, прислонил, как куклу, к стене.

Около мусоропровода лежала пачка газет. Кто-то раз в неделю пачками выносил газеты, но не выбрасывал их в трубу, а оставлял на полу аккуратной стопкой. Чтобы все, кто хотел, просвещались. Только желающих почему-то не находилось. Лева взял из кучи сразу несколько газет и постелил на пол.

Какой заботливый. С ума сойти.

- Теперь можешь садиться.

Я переложила газеты на нижнюю ступеньку лестницы, села. Лева примостился рядом на корточках. Мимо нас тактично курсировал лифт - вверх-вниз, ни разу не остановившись на нашем этаже. Поговорили о классе, об учителях, о городе. Опустились даже до погоды. Мне страшно хотелось спросить Леву о воркутинской девчонке, но я сдерживалась. Неудобно лезть в душу, понимаете, да?

Поздно вечером зазвонил телефон. Я уже не дергалась и не вздрагивала, когда он звонил. Знала, что не Захар. Кислицин отучил меня от своих звонков.

Звонил Лева.

- Привет, соседка. Чем занимаешься?

- Бродского читаю. Слушай, у него в стихах так много пространства. Просто сплошной космос!

Все вокруг нас ограниченно. Включая пространство. А у Бродского - нет. У него оно бесконечное. У него в стихах весь мир, даже если он пишет об одном городе или деревне. Весь мир, вся вселенная, и время у него тоже вселенная. Я ни за что так не смогу писать, ни за что. Стихи у меня вообще стухли. Вот последний, навеянный, кстати, тем же Иосифом:

Время больше пространства.
Пространство - вещь.
Время же, в сущности,
Мысль о вещи.
Жизнь - форма времени.
Карп и лещ - сгустки его,
Сгустки времени и похлеще:
Морская волна и твердь
Суши. Сгусток времени даже
Смерть...[3]
Вчера написала. Что это? Разве стихи? Бред сивой кобылы.

- А играет у тебя что? - спросил Лев.

- Догадайся с трех раз.

- Я с первого догадаюсь. Цой.

- Молодец.

- А у него как с пространством?

- О, у него и пространство и время - все есть.

- Надо мне его послушать внимательно.

- Послушай. Можешь зайти за диском.

- Ага, хорошо. Не сегодня. Слушай, Ветка, чего звоню-то. Я тут в местной газете вычитал - у вас в театре «Севильский цирюльник» поставили. Сходим?

- Ты меня приглашаешь?

- А почему нет? Конечно!

В первый раз парень пригласил меня в театр, понимаете, да?

- Хорошо, конечно, сходим!

- Слушай, прости за вопрос. У тебя, наверное, и юбка имеется?

- Представь себе, да.

- И туфли?

- И туфли.

Я сразу вспомнила и юбку, и туфли, довольно-таки старушечьи, которые мне мама купила для школы. Нет, у меня были и другие юбки, и платья были, разумеется, не такая я, в самом деле, Золушка. Все было... но вот беда - я из всего выросла, а мама боялась покупать мне что-либо без моего разрешения, а самой мне было не нужно!

- Наденешь это в театр? Что ты ходишь, как эта... как готка, в черном всегда?

Надеть на себя вот это барахло - юбку и туфли? Мне в черных джинсах уютно! Джинсы - это мой стиль. У меня их несколько. И свитеров всяких, водолазок, футболок с рукавами и без - миллион. А кроссовок и кед - два миллиона.

- Я не люблю юбки.

- В театр в джинсах не пустят. Нет, пустят, конечно, но мне бы хотелось...

- Ладно, Лев, я эту проблему решу.

- О'кей!

Бросив трубку, я тут же полезла в шкаф и все, что нужно, отыскала. Нашлась и красная нарядная блузка с вырезом спереди и рюшами, как в чешуе, мама купила ее на вырост, и вот я выросла, наконец. Напялила нелюбимые колготки. Придирчиво взглянула на себя в зеркало.

Да, ничего там была девушка! Не хуже, чем в джинсах, правда! Я пожала плечами. Почему бы мне все это не носить иногда? И мама бы порадовалась - то, что она купила, не пропадает даром.

Я достала косметичку и накрасила ресницы. Тронула губы помадой.

Все! Достаточно! Целый час на это убила!

Была почти полночь. Родители спали. Я редко ложусь спать раньше двенадцати и в школу к восьми встаю с трудом. Интересно, сосед спит?

Если я звякну не по домашнему, а на мобильник - родителей Левкиных не испугаю, у него своя комната, они не услышат.

- Лев! Спишь?

- Читаю.

- Лев, выйди на площадку, я тебе что-то покажу. Буквально на минутку, лады?

- До завтра не подождешь? Я уже в постели.

- Я бы подождала, если бы мы в соседних домах жили. Но ведь мы на одном квадратном метре!

- Ладно, выхожу, уговорила.

Конечно, я не скажу, что Лева упал при виде моей юбки. Он на ногах крепко держится. Но удивился сильно.

Он осмотрел меня буквально как новогоднюю елку, только не он вокруг нее ходил, а я покружилась по его просьбе.

- Слушай, как все-таки женщинам идут платья и юбки, - сказал он, удивленно крутя башкой. - Ты совсем другая сейчас.

- Правда, что ли?

- Да. Ты сейчас знаешь кто? - он потер подбородок. - Ты сейчас настоящая Виолетта.

- Здрасьте! А была какая? Ненастоящая?

- А была Ветка. Хорошего дерева рябины - но ветка!

- А сейчас я какого дерева?

- А сейчас ты вообще не дерево. Ты - сама по себе. Виолетта Покровская.

И он притянул меня к себе и клюнул куда-то в щеку.

И скрылся в дверях квартиры.

Хочешь быть счастливым - будь им. Очень правильно сказано. Слушайте! У меня все нормально. Я, кажется, нравлюсь самому интересному человеку в классе. Леве Капитонову. И кажется, он попытался меня поцеловать. Ух ты! Просто круто! И все, успокойся, Виолетта, будь счастливой! Только не хочу почему-то.

Мне ужасно, страшно, ненормально сильно захотелось, чтобы меня в прикиде кофта-юбка-туфли увидел Захар.

Так бы и побежала в его хрущевский дом. Но тогда родители решат, что Покровская совсем сбрендила, ночью явилась. Если бы Кислицин жил дома один - точно бы побежала!

Сказала бы так:

- Раз ты меня в школе избегаешь, я пришла к тебе домой. Сейчас не удерешь? Я похожа на огнедышащего дракона, от которого надо бежать?

Он бы сказал:

- Ты че, Покровская? Ты больная, точно.

И мы стали бы опять целоваться.

Захар. Захар. Захар. Почему я оправдывалась перед Левой? Захар точно классный! Классный! Реально! Как мы бежали с ним от луны? Лева бы стал от нее бежать? Да ни за что!

На следующий день вечером Лева вручил мне билет в театр.

- Слушай, Рябинка. К сожалению, нам придется пойти порознь. Потому что именно в этот день мне назначили прослушивание в музыкальном колледже.

- Да ладно, не парься. Что я, одна до театра не доберусь?

- Хотелось бы вместе. Ты подожди меня у входа. Или я подожду, если приду раньше. Билет - так, на всякий случай. Вдруг я в колледже задержусь?

И вот настал долгожданный театральный день, и я надела на себя юбку, блузку и даже нашла у мамы маленькую сумочку на длинном ремне. Но когда я подошла к зеркалу, чтобы рассмотреть себя со всех сторон, случилась катастрофа. Она всегда случается неожиданно. Еще и поэтому ее последствия всегда ужасны.

Сломался каблук. То есть туфли, купленные мамой у китайских торговцев, оказались бракованными. И каблучок-то не очень высокий, но ведь без каблука - никак. Вроде бы и незаметно, а народ скажет: «Молодой человек с хромоножкой в театр явился». Я чуть не выругалась. И со злостью швырнула бракованную туфлю в угол. Никуда не пойду. Не хочу. Пусть провалится этот театр, понимаете, да? Подумаешь, «Севильский цирюльник»! Да мы друг без друга проживем!

И вдруг меня осенило.

Отдам свой билет Захару! Пусть парни в театре встретятся и наконец-то познакомятся по-нормальному. И пусть Лева поймет, что Захар вовсе не дурак. Вдруг они даже подружатся... Я так давно хочу, чтобы они подружились. Это вообще моя мечта.

Я надела кроссовки, джинсы, куртку и помчалась к Захару. Я знала, у него сегодня не было тренировки. Во дворе уговорила какого-то мальчишку, чтобы он занес билет в двадцать седьмую квартиру. Билет еще дома завернула в тетрадочный лист и написала сверху:

Захар, это сегодня. В 19 часов.

Театр оперы и балета.

Почему-то я была уверена, что Кислицин придет. В школе он по-прежнему избегал меня. Но два или три раза я ловила на себе его странный взгляд - он останавливался на мне дольше обычного. Взгляд гостил на моем лице.

К семи вечера на раздолбанном трамвае с таким же раздолбанным настроением я ехала в театр. В тех же джинсах, кроссовках, свитере. Лева сказал, что в этом наряде я похожа на гота. Не люблю это направление. Вообще я направления не люблю. Ни к чему эти стаи. Ни готов с их пристрастием к черному и кладбищенскому, ни эмо с их капюшонами, розовыми кедами и пирсингом, ни панков с черными ногтями и гребнем на голове. Почему-то все они любят черное. Я тоже люблю. Практичный цвет и стройнит. Но при чем тут цвет и компашки? Я вне компашек. Я сама по себе Я. Я - Виолетта Покровская, понимаете, да?

В театральных кассах очереди никакой, билеты в театр ведь заранее покупают. Но, к счастью, они были - на последний ряд. Вот и ладненько. Возьму с краю на последний, встану в проход у стенки и буду наблюдать за общением одноклассников, каждый из которых мне по-своему дорог. Я очень надеялась, что они наконец-то выяснят отношения и, может быть, даже в самом деле будут дружить.

Лев уже сидел в кресле. Я еле отыскала его макушку. А когда он встал, чтобы пропустить какую-то юную зрительницу на ее место, я увидела, что он нарядился в костюм с галстуком. Красивый и элегантный мачо. Хороша бы я была рядом с ним в будничных джинах и свитере! Он точно бы стал меня презирать или стесняться. Дурацкие туфли! Пусть провалятся все эти дурацкие китайские шмотки! Это из-за них меня нет рядом с элегантным молодым человеком. И еще - в Левкиных руках я увидела цветы. Кажется, это были розы. Они что, предназначались мне? Потря-асно! На какую-то секунду я пожалела, что отдала билет Захару. Пусть бы я была вместе с Левой даже в джинсах и кроссовках, пусть. Пусть бы он меня презирал, но я бы не лишилась роз! Мне еще никто никогда не дарил роз и вообще цветов не дарил! С досады я стала кусать губы. Дурная привычка. Лева, когда нервничает, ногти грызет, я - губы кусаю. Не владеем собой, понимаете, да?

С другой стороны ряда на «мое» место проходил Захар. Вот это да! Как будто сговорились: этот тоже в костюме, только без галстука, в синей сорочке. Лева хорошие места купил - в середине. И вот выглаженный, вылизанный Захар пробирался в середину. Он надеялся увидеть меня и, конечно, искал мое лицо среди множества других. И вдруг увидел... совсем не меня, и по мере того, как он подходил к Леве, его лицо застывало.

В следующий момент я увидела, как два молодых, высоких, весьма недурных собой человека из середины десятого ряда расходились в разные стороны. В руках Левы уже не было роз. Бросил их на кресло.

Грянул оркестр. Под бравурную музыку Россини раздвинулся занавес.

Все первое действие я тупо просидела, ничего не слыша не видя и перед собой. Я была слепа и почти глуха. Музыка доносилась слабо, издалека, откуда-то из Китая. Плакать не хотелось, внутри было сухо. Все мечты засыпало песком, и я вдруг осознала, что сегодня в моей жизни кончилось что-то очень хорошее, светлое. Кончилось по моей же вине. Как будто в ярко освещенной комнате сильно, до полутьмы, притушили свет.

После антракта в зрительный зал я не вернулась. Зачем? Все равно Бомарше и Россини не поднимут мне настроение, хотя они очень постарались в свое время. Домой - на трамвае, на лифте. Мимо квартиры Капитоновых на цыпочках. Вдруг да Лева услышит шаги, откроет дверь, а тут - я с рожей предательницы. И он на меня посмотрит, эдак сощурившись, ничего не скажет и просто закроет дверь. Закроет для меня навсегда. Потому что перед предателями двери всегда закрывают.

Прокравшись в свою комнату, включила Цоя на всю громкость и опять же тупо, как в театре, сидела, глядя перед собой пустыми глазами.

Мать заглянула с криком:

- Выключи!

Я не ответила, даже не подняла головы. Пошла она...

Мать подскочила к музыкальному центру и выдернула шнур из розетки.

Когда твоя деву...

Цой замолчал.

Я тупо ждала звонка. Нет, не Захара. Ждала, что, может, Лева позвонит с упреком, может, спросит, как тогда в классе: «В чем дело?» И мы разрулим ситуацию.

Увы...

На следующий день место рядом со мной за партой зияло пустотой. От него веяло ледяной пропастью. Я, конечно, переживала, предчувствие было дурное. Но все же надеялась, что Лева просто опоздает, как уже было разок. Утром я опять не постучала к нему - после вчерашнего это было бы наглостью. В школу добиралась одна. Опоздает, войдет в класс, взглянет на меня, как ошпарит... Пусть хоть как взглянет, я перенесу. Пусть он даже меня помутузит. Подумав об этом, я усмехнулась. Такой человек, как Левка Капитонов, мутузит девчонку? Легче было бы представить, как из моей школьной сумки выползает динозавр, напевая песенку Цоя, или даже что весь мир переворачивается вверх тормашками. Капитонов даже пальчиком не тронет девчонку, это как дважды два ясно. Но пусть бы он со мной хоть что делал, презрением уничтожал, взглядом. Лишь бы по прошествии недели, месяца все оставалось как раньше. Когда-нибудь он ведь сможет меня простить? А?

Прозвенел звонок, кончилась алгебра. Я вышла из класса, удивляясь тому, что Капитонов все-таки не явился. Ясное дело, вчера он сильно расстроился. Расстроился? Мягко сказано. Он на меня разозлился! И это мягко. Он на меня разъярился! Но ведь не заболел же из-за одной дуры. Двери соседнего, 10-го «Б» были закрыты, параллельный класс еще не отпустили с урока. И вот дверь распахнулась, на перемену стали выходить парни и девчонки. Пашка Винталев, Алка Китаева... И вдруг... вдруг...

Что это? Что?!

Из дверей 10-го «Б», болтая о чем-то с Аней Водонаевой, вышел... Лев Капитонов.

Я не верила глазам.

Встретившись со мной взглядом, Лева вежливо поздоровался кивком головы и продолжал разговаривать с Аней.

Впечатление было грандиозным. Я стояла как вкопанная и словно оплеванная со всех сторон. Водонаева глянула на меня, и в ее взгляде я узнала свой взгляд, когда я проходила мимо девчонок вместе с Левкой в первые дни сентября. Взгляд, полный превосходства и презрения.

Тут же все узнали, что Левка перешел в параллельный десятый. Разве такое событие скроешь?

Никто из девчонок не посочувствовал мне. Понятно - я же к ним с пренебрежением относилась. «Относись к другим так, как хочешь, чтобы они к тебе относились». Это из Библии, это все знают. И я знала, давно знала, только почему-то не следовала этому правилу. Я заслужила от одноклассниц лишь злорадство. Некоторые ухмылялись прямо в лицо. Только одна - есть у нас такая сердобольная Аля Королькова, с брекетами на зубах, - обняла меня на перемене, тихонько подойдя сзади, и спросила:

- Ветка, что случилось? Ты его прогнала? Или чем-то сильно-сильно обидела? Почему он от нас ушел?

- Отвянь, - я сбросила с плеч ее руку.

А Лариса Григорьевна на литературе сказала с сожалением и упреком, в упор глядя на Тимку Певченко:

- Тимофей. Это, наверное, из-за тебя Лев Капитонов перешел в параллельный класс?

- А чего я? Я-то при чем, Лариса Григорьевна? Это вы Покровскую спрашивайте. Это она его довела.

Он прав.

- Очень зря, - укоряющий взгляд классной перелетел на меня. - Такой серьезный человек. Правда, Виолетта?

Я пожала плечами.

Серьезный человек! Смешная характеристика. Как будто она о чем-то говорит.

Захар пересел ко мне. Не спросил - можно, нельзя. Сел молча, как только прозвенел звонок на второй урок. А потом, глядя на учительницу, выставил передо мной спортивный кулак. Под партой его просунул, чтобы другие не видели.

- Покровская, я тебя убью за вчерашнее, - зверски прошептал он.

- Прости, - шепотом ответила я.

Понятное дело, за театр и Лева готов был меня убить.

Он почти сделал это.

Захар мне театр простил. Лева не простит никогда. У меня даже нет возможности перед ним извиниться.

Была ли я рада, что Захар пересел ко мне? Что за вопрос! Я была счастлива! Но к счастью примешивалась горечь. Говорят: ложка дегтя в бочке меда. Вот у меня так же было. Мой мед ужасно горчил.

Когда в школе или дома на лестничной площадке я встречала Леву и он вежливо здоровался со мной, у меня горестно сжималось сердце. Он никогда не разговаривал, просто вежливо здоровался, понимаете, да? Один раз в школе при встрече с ним у меня из рук выпал учебник. Он поднял его и с вежливейшей улыбкой подал мне. Я ненавижу эту его сладкую вежливую улыбку.

Вот и все его внимание теперь, понимаете, да? И я больше никогда не услышу обращенное ко мне: «Рябинка!»

И когда в музыкальном классе он играл на фоно после уроков, я, как собака, стояла за дверью и слушала чудные звуки.

Вот так однажды и застукал меня Захар.

- Эй, Вета! Ты че тут?

Я прижала палец к губам. Прошептала:

- Тише. Слушаю. Музыка.

- А-а... А кто это там бряцает?

Захар взялся за ручку, чтобы открыть дверь, но я прижала ее своим телом.

- Не надо мешать.

- Я тихонько посмотрю.

Он отодвинул меня от дверей и заглянул. Увидев Леву, тут же захлопнул ее. На лице его появилось надменное выражение. Даже не знала, что у него может быть такое лицо. Как у верблюда. Да, того самого, знакомого нашего.

- Ты, Покровская, музыку любишь или его? - посмотрел на меня свысока.

- Тебя, - ответила я. И тут мое сердце сжалось.

- Че? Че ты сказала?

- Тебя, - повторила я. А внутри опять заскреблось: «Да что ты?»

- Че ты сказала, Покровская?

- Ты слышал.

- А мне че делать?

- Не знаю.

Захар взял мою руку и поднес к лицу. Моей рукой он протер свои сухие щеки, лоб. Подержал ладонь около губ. Подышал в нее, как дышат на руки во время мороза.

Я отняла руку.

- Захар...

- Ну, я Захар, - прошептал он, - а че дальше?

- Мне домой нужно.

- Да мне тоже. Я ведь тебя не держу, - сказал он и снова взял меня за руку. Крепко сжал.

- Тогда пойдем?

- Пойдем.

Мы оделись, вместе вышли на крыльцо. Он двери открыл и подождал, пока я выйду. Потрясающе! Умеет, оказывается, вежливым быть! Мог бы и одеться помочь в таком случае.

Мы живем в разных концах света, я уже говорила. Разошлись. Вот что было странно: я хотела, чтобы мы разошлись. И как можно быстрее!

Оглянулась.

И он оглянулся. И помахал мне рукой в черной перчатке. При этом улыбался, как ненормальный.

Я заскрипела по снегу сапожками на каблучках. Скрип был неуверенный. Скрип - остановка. Скрип-скрип - опять остановка. Что-то мешало мне жить и направлять свои стопы домой. Какая-то мысль не давала покоя.

И тут я остановилась как вкопанная. Снег перестал скрипеть. До меня, наконец, дошло.

Я сказала ему: «ТЕБЯ».

Я призналась ему в любви. Да, да! Несомненно! Вот почему он улыбался.

Но ведь это неправда! Ведь после того, как я сказала «ТЕБЯ», мое сердце, сжавшись, ответило: «НЕТ! Это уже не так!»

Это стало неправдой несколько дней назад.

Или... все-таки правда?

Я повернулась и бросилась бежать обратно в школу.

Влетела на третий школьный этаж, к тем же дверям, за которыми бушевал Шопен - я уже знала, что это Шопен.

Я опустилась на пол, опершись спиной на дверь музыкального кабинета. Рядом бросила рюкзачок. Сидела, подобрав под себя колени. А потом положила рюкзак на колени, уткнувшись в него, заревела. Шопен пробирался в меня и звенел там, струящийся, юный, летучий. Я плакала от неправды. Я все-таки обманула Захара. Хотя... нет, я не понимала ни-че-го. Знала только одно: неделю назад, перед театром, признание «люблю тебя» по отношению к Захару было бы чистейшей правдой. Всего неделю назад! Но сейчас, когда Лева ушел в другой класс, и виной этому была я, все оказалось совсем не так.

Но почему?

Музыка смолкла.

Я вскочила и, схватив рюкзак, рванула вниз.

Мне вовсе не нужно, чтобы Капитонов меня видел.

Левка шагал впереди меня рядом с учительницей музыки. Я нарочно пропустила их вперед, спрятавшись за углом кафешки. Мне хотелось посмотреть на Капитонова хотя бы со спины, хотелось узнать о его настроении. Да! Я коварно подслушивала! Я была такая же, как Зоя Васильевна - шпионка!

- Мне кажется, - говорил Лева Светлане Евгеньевне, - мне стоило бы родиться где-нибудь в Австрии или в Венгрии в конце восемнадцатого века. Как раз творил Моцарт и недавно скончался Гайдн...

- И творил Бетховен, и Шопен начинал блистать, - с энтузиазмом подхватила Светлана Евгеньевна.

Их плечи соприкасались. Никаких наушников у Капитонова не было. Обычно они всегда при нем, если не в ушах, то перекинуты через шею. Сейчас ему не нужен был плеер, потому что рядом звучал голос Светланы Евгеньевны!

Я кусала губы от ревности и бессилия.

- А в начале девятнадцатого ворожил Паганини! - спокойно, но как-то восторженно-спокойно продолжал Левка. - Говорят, его скрипка была от дьявола. А может быть, от Бога? Может, его современники ошибались? Хотелось бы послушать! Почему я родился на двести лет позже?

- Я знаю, почему. Ты родился для двадцать первого века, Лева. Ты очень талантлив.

И снова они столкнулись плечами! Да что такое! Они же нарочно сталкиваются! Им нравится!

- Спасибо.

- А ты знаешь, у меня есть подлинные ноты Мендельсона, - сообщила Светлана Евгеньевна в следующий момент.

От удивления Левка даже приостановился. Я чуть не воткнулась в его спину в сером пуховике.

- Да? Неужели? Такой антиквариат? Откуда?

- Мне подарил их один человек. Еще когда я училась в консерватории. Они были изданы в Германии более века назад.

- Вот это да! Да вы же настоящая богачка!

- Согласна. Когда я была помоложе...

- Простите... - опять остановка. - А сколько вам лет?

- Много, Лева, много. И это неважно. Так вот, я представляла себя в длинном платье с локонами, сидящей за старинным роялем.

- Представляю: горят свечи в бронзовом подсвечнике, вы играете Мендельсона и переноситесь на сто пятьдесят лет назад. Чудесно! Вы мне их покажете?

- Конечно. Я тебе их сыграю.

Светлана Евгеньевна в белом длинном платье... бронзовые подсвечники... свечи... Все это оживало и в моей фантазии...

Я шла за ними, как собачонка, и так завидовала Светлане Евгеньевне, что в кровь искусала губы.

- Спасибо. А как вы очутились в нашей школе?

Ответа на Левин вопрос я не услышала, потому что они стали переходить улицу, а передо мной зажегся красный, и тысячное стадо машин рванулось с дикой скоростью по мостовой, отрезая мое преследование.

Светлана Евгеньевна... Раньше я не обращала внимания на учительницу музыки. У нас предмета «музыка» давным-давно не было. Она не успела меня поучить, пришла в школу работать года три назад. Я вдруг только сейчас осознала, что она молода. И что Лева запросто может в нее влюбиться. Но ведь он мог влюбиться в меня! В меня, если бы не ошибка в театре. Говорят, ошибки можно исправить. Но как? Как мне ее исправить?

В следующие три дня в кабинете музыки играли на фоно в четыре руки. Конечно же, Мендельсон со старинных нот тоже звучал... Его музыка была не похожа на музыку Шопена, она более задумчива, более рассеянна, паузы между музыкальными фразами длились дольше, но романтический настрой был одинаков. Оба писали музыку о любви. О том, что меня волновало сейчас больше всего на свете.

Я по-прежнему сидела на полу за дверью музыкального класса. Но до этого устраивала театр для Захара. Делала вид, что ухожу - одевалась, прощалась с ним на крыльце, махала рукой на прощание.

И - назад, в свое жесткое «кресло» под дверью.

- Покровская, что ты тут сидишь? Я уже несколько дней за тобой наблюдаю. Поднимись. Сидеть на полу неприлично.

Завуч Ираида Ивановна проходила мимо. Она подала мне руку, помогая подняться.

- Что тут происходит?

- Ничего. Я музыку слушаю.

С Ираидой Ивановной мы были хорошо знакомы, она у нас химию преподавала.

- Но почему же музыку нужно слушать, сидя на полу? - удивилась Ираида Ивановна.

- А в скандинавских школах все дети сидят на полу, - сказала я, отряхивая джинсы.

- Можно подумать, скандинавские страны бедные, - завуч язвительно ухмыльнулась.

- Нет, у них есть стулья. Но сидеть на полу для них в кайф.

- Можно подумать, ты там была.

- Нет. Видела в фильмах.

- А почему ты не внутри? Что, не пускают?

- Чтоб не мешать креативу.

Ираида Ивановна поморщилась.

- Креативу... все по-иностранному, по-иностранному. А ты скажи по-русски, Виолетта: чтоб не мешать творчеству.

- Чтоб не мешать... да.

- Как ты можешь мешать? Ты же очень воспитанная девочка (оп-ля! Я не замечала за собой особой воспитанности). А кто там, кстати, играет? - Ираида Ивановна улыбнулась, покачала головой. - И как хорошо играет! Да это профессионал! А? - спросила она у меня.

- Это Светлана Евгеньевна.

Почему-то я не сказала про Леву. А потом я и в самом деле - сомневалась, кто там, за клавишами. Они же оба... это... лауреаты.

- Молодец наша молодая учительница. Жалко, что уходит от нас.

- Уходит? Куда?

- В музыкальный колледж, концертмейстером.

А как же Лева? Кто ж его пустит за фортепьяно?

Ираида Ивановна смело, по-хозяйски, распахнула двери. Музыка смолкла.

- Заходи, Виолетта! - пригласила меня завуч.

Я услышала это уже на лестнице. Я сбежала.

Запел мой телефончик.

Перепрыгивая со ступеньки на ступеньку, я нажала на кнопку приема.

Эсэмэска от Захарыча.

«Приходи ко мне в гости сегодня».

Ответ я отшлепала на крыльце. «Не могу. Спасибо. В другой раз».

Что?! Ведь именно о такой эсэмэске я мечтала месяц назад!

Вечером, вернувшись из магазина, куда меня посылала мама, я влетела в подъезд. Проскочила два лестничных марша и только на втором этаже вызвала лифт. Со мной это случается. Влетаю с улицы с разгону и не хочу останавливаться у кнопки, несусь дальше, пока хватает порыва. Лифт подъехал, раскрылся передо мной во всю улыбчивую пасть. Внутри кто-то был. Шагнув, я подняла глаза.

Капитонов!

- Добрый вечер, - поздоровался он и слегка мне поклонился.

Официально. Сухо. Он что, диктор программы «Время»? Лицо с намеком вежливой улыбки. Длинная шея обмотана длинным вязаным шарфом.

- Привет, - повествовательно ответила я.

Мы не смотрели друг на друга. А мне так хотелось взглянуть на него, но взглянуть на мягкого, доброго юношу с голубыми глазами. А сейчас - я видела - его глаза прятались в жесткие щелки. По коленкам бьет тонкая нотная папка на длинных шнурках.

Чужие люди в лифте подпирали противоположные стенки.

«Скажи что-нибудь! Что-нибудь скажи! Что-нибудь!» - молча молила я.

Телепатия - великое дело.

- Как дела? - спросили от противоположной стены. О, какой же далекой была эта стена! Человеку разжали зубы ножом.

- Да нормально.

Проще сказать, что все нормально, чем объяснять, почему так плохо.

Господи, как же долго ехать до восьмого! Целую вечность!

Конечная остановка.

Каждый своим ключом открывает свою дверь.

Вот и приехали.

Что мне сделать, чтоб он меня простил? Ну что сделать? Что?

Мейкап у меня всегда на лице. Назавтра джинсы и свитер были отложены в сторону. Оделась просто, как Джулия Робертс, когда она пришла к Хью Гранту в книжный магазин[4]. Вся такая не «Дольче и Габбана», но особенная, не всегдашняя, притопала в школу.

- Покровская, это ты, че ли?

Захар посмотрел на меня и протер глаза. Снова посмотрел и снова протер.

- Слышь, да ты еще и красивая!

- Вот те на! А ты что, не знал? А еще какая?

- Умная, ясно дело. Ты меня ловишь в сети?

- А ты еще не там?

- Еще не совсем. На полпути. Муха ты эдакая.

- Наверное, ты имеешь в виду, что я - паук. А муха - это ты.

- Точно-точно, паук. Паучиха. А я тогда - комарик. - Захар засмеялся.

- Считай, что тебя ловлю. Тебя, другого, третьего.

- Че-о? Че-то я не врубился.

- Я не только тебе хочу нравиться, - сказала честно.

- Слышь, Покровская. Я так не играю, - Захар скривил губы.

На перемене услышала, как Серега Пяльцев сказал Вовке Айпину:

- Все-таки как хорошо, когда женщина в юбке.

Обо мне, о ком же еще. Да, я женщина. Выкинуть, что ли, джинсы в окошко?

Я прогуливалась мимо 10-го «Б» и, понятное дело, кого мне до жути хотелось встретить. Пусть Лева посмотрит, что я могу быть другой. Могу быть девушкой, женщиной. Может, тогда он изменит свое отношение и простит меня все-таки? Перекинулась двумя словами с Водонаевой - речь шла о моем прикиде, конечно. Она тоже посоветовала джинсы отправить на свалку.

Говорила я с Аней, а сама все поглядывала в проем открытой двери соседнего класса - ну где там Левка-то, где? Для кого я сюрприз приготовила, где Капитонов?

- Ты Капитонова высматриваешь? - догадалась Аня. - Его нет.

- А где же он?

- Не знаю. А тебе что, без него скучно?

- Не знаю. Кажется... - я вздохнула и взглянула на Аню почти виновато.

- А Захар? Ты больше не любишь Захара? - Аня оттащила меня к подоконнику, поставила перед собой и посмотрела на меня с ужасом, как на преступницу.

- Ань, я не знаю, - я отвела взгляд. - Может быть, нет?

Как будто она могла ответить!

- Шутишь?

- Не могу в себе разобраться.

- Ну ты и штучка, Покровская! - Аня покрутила головой. - Зайди после школы к Капитонову, спроси, в чем дело, вы же соседи. И мне сообщи в «Контакте». Мне тоже интересно, почему отличники прогуливают. Слушай, может, он в десятый «В» перешел? - Аня рассмеялась.

- Не могу зайти. Я стесняюсь его, Аня.

Анька расхохоталась:

- В тебе стеснения, Ветка, как во мне - африканской крови.

Вот напрасно она так думает. Только, может, это не стеснение, а что-то другое?

Левы нет в школе.

Значит, и музыки не будет, ясное дело, но после уроков я все-таки подергала дверь музыкального кабинета. Вдруг он прячется от меня здесь?

Заперто.

И его сердце заперто.

Но музыку слушать буду! Сидеть под дверью буду! Кто запретит?

Стоп! А может, он заболел? Вот я тупая: вчера в лифте он кутался в шарф. И кашлянул два раза.

Эта мысль меня неожиданно успокоила. Я ухватилась за нее как за соломинку. Простуда - это не страшно. Пройдет дня три-четыре, и я его снова увижу. Переживу как-нибудь. Ох, как же это долго - четыре дня. К нему домой зайти, справиться о здоровье? Нет, не пойду. Я с Захаром унижалась, с Левой - не буду.

Пролетело не три, не четыре дня. Неделя. Левы по-прежнему не было в школе.

С Захаром мы теперь запросто ходили в буфет. Пили чай с булками. Сидели за одной партой. Ему понравилось со мной сидеть. Я снабжала его запасной ручкой, потому что он свою то забывал, то она у него не писала; учебниками - ему было лень их таскать; мелкой денежкой - на булки и пирожки. На уроках наши локти соприкасались. Мы иногда толкались локтями. Иногда своей лапой в зимней кроссовке он наступал мне на ногу. Как будто невзначай. То есть он со мной не сильно, но заигрывал. К моему ужасу, мой локоть оставался глухим. И нога просто выползала из-под его кроссовки. Ничто меня больше не жгло. Электричество между нами не пробегало. Мы стали просто друзьями.
Но что случилось? Почему он перестал меня волновать? Ведь он же прежний - его лицо с темными глазами и челкой, спадающей на лоб, - такое же смазливое, нежное, без всяких юношеских прыщей. Такие же спутанные длинные ресничища, как черные пушистые снежинки. Все прежнее! Я даже могу подергать его за ресницы, как тогда, в детском саду, скорее всего, он мне разрешит это проделать. Но... никакого желания!

Что же такое любовь? Что-то недостижимое? Вот я достигла своей цели, и Захар, который раньше не особо-то глядел на меня, сидит со мной, таскает мой рюкзак из кабинета в кабинет, открывает передо мной двери, а я... стала глуха. Мне неинтересно с ним, я скучаю, теперь меня влечет музыка и... и... другой человек. Что ж, у меня появилась иная цель? Капитонов? Но разве это правильно, разве честно? Или - произошла перезагрузка сердца, чего я так хотела в начале учебного года? Меня кто-то услышал там, наверху? Перезагрузил?

Сейчас у меня полное затмение сердца[5].

Капитонова нет в школе, и мне плохо. Тоскливо. Одиноко.

- Ветка, ты задачку по геометрии решила? - спрашивает Захар. - Скатать дай, че ли!

Я скучно подаю ему тетрадь.

Вот что самое интересное. Мы живем с Левой на одной лестничной площадке. И что мне стоит выйти, стукнуть в двери, а Лева возникнет на пороге. Даже больной, с перевязанным шарфом горлом, он выйдет. Спрашивай его тогда о чем угодно. Он ответит! Пусть даже официально, но на поставленные вопросы ответит - он ведь вежливый и воспитанный молодой человек. Но откуда-то на палочке прискакала гордость. Талдычет: не смей! Нельзя! Ты девушка, он парень, не ходи к нему, слышишь? А позвонить? И этого дама с задранным носом не разрешает. Позволила мне лишь эсэмэску кинуть. И то раздумывала два часа.

Поправляйся!

«Поправляйся» - беспроигрышный вариант. Если бы я ошибалась, он бы ответил: «Я здоров». Если болен: «Хорошо». Или что-то похожее.

Но ответом было молчание. Это молчание звучало громче всего. Это была катастрофа. Он не ответил, и нет мне теперь навеки покоя. А гордость моя так и пышет негодованием.

Мне теперь ничего не остается делать, как стучать в двери. Чтобы он что-то да все же сказал. Иначе я просто умру от стыда.

Засунув гордость в карман, я решительно вышла на лестничную площадку. Позвонила в семьдесят седьмую квартиру. Я просто узнаю из первых уст, в чем дело. И все. Гордость, заткнись в кармане!

За дверью тишина. Дома Левы нет. Звоню через час. Тишина. Я вся извелась, пока раз пять бегала через площадку трезвонить в соседские двери.

Может быть, теперь он перешел вообще в другую школу?

В седьмом часу вечера мне открыла Левина мама. Она только что вернулась с работы. Один ее сапожок был снят с ноги, а на другом расстегнута молния.

- Здравствуйте, тетя Вика. А можно Леву?

- А его нет, Виолетта.

- А где он?

- Он теперь допоздна задерживается, курс нагоняет.

- Что-что нагоняет? Где?

- Ты что, не знаешь? Он тебе не сказал? Он в музыкальный колледж перевелся. Долго этого добивался.

- В колледж? - мне опять дали под дых. - Он перешел в колледж?

- Да, в музыкальный. Что-то ему передать?

- Нет, не надо, спасибо. До свиданья.

- До свиданья, Виолетта. Заходи.

Тетя Вика, Левина мама, тихонько закрыла дверь за моей спиной.

Я вся потухла, уже потухшая. Притихла, уже притихшая.

- А Светлана Евгеньевна? - спросила я, перед тем как войти в нашу квартиру.

Некого было спрашивать.

- Это я так. Извините, - сказала я никому.

Она тоже работает в колледже. Мне ведь уже доложили.

Ничего я не понимаю.

Скоро Новый год. Вырастает снег. Растет и растет. На земле, на деревьях. И земля и деревья толстеют не по дням, по часам. Стало светло и чисто. А деревья обрадовались! Принарядились в белые меха с бриллиантами. Согрелись, ветви уже не дрожат. Застыли в тепле, разомлели. Дуб за моим окном один чернел и от стужи тряс ветками. Как старик-богатырь хорохорился: мне не холодно и бриллианты мне ни к чему. И отгонял от себя снежинок. Прочь. Не нужны.

Я брожу под окнами музыкального колледжа. Он тонет в звуках. Просто музыкальный какой-то улей.

Фортепьяно, скрипка, труба, флейта, поющие голоса. Я возвращаюсь к «фортепьянному» окну. Оно на третьем этаже, рядом с водосточной трубой. Может, это Лева играет? Что за музыка такая чудесно-прекрасная, такая искристая, созвучная скрипящему снегу - не знаю.

Двери колледжа распахнулись. Крыльцо светлое - фонарь нацелен прямо на него. В конусе голубого прохладного света порхают снежинки. Казалось, что все они, летящие с неба, стараются попасть в него, чтобы показать весь свой модельный ряд.

Из дверей показались двое. Парень придержал дверь и пропустил вперед девушку.

Он. Тот, кого я ждала. Он не один.

Они. Я их так боялась увидеть вдвоем.

Лева + Светлана Евгеньевна.

Льщу себе надеждой, что между ними ничего не может быть. Леве пятнадцать, как и мне. А она после консерватории, девушка-старушка. Что я волнуюсь?

Ничего. Не. Понимаю. Главное, себя не понимаю.

Полное затмение сердца, понимаете, да?

Привет! Если вы заинтересовались этой историей, то рада вам сообщить что есть продолжение! Зайдите в мой профиль и найдете его, а так же не забываем подписываться на обновления ;) P.S. Продолжение называется <<Ветер влюбленных>> Елена Габова (книга 2)