Хранилище ужасных слов

Здесь: Один
В тот ясный майский полдень парк был особенно красив. Макушки самых высоких деревьев слегка покачивались от теплого ветерка, сквозь густую листву мерцали розовые и белые свечи каштанов, драгоценными разноцветными камнями сверкали цветы, но Талья, сидевшая на любимой скамейке напротив пруда сутками, в тени огромной плакучей ивы, окружавшего ее великолепия не замечала. Слезы мешали ей рассмотреть даже кончики кроссовок, на которые она уставилась. Переводя время от времени взгляд на пруд с уже зацветающими лилиями, она видела лишь зеленоватое пятно с россыпью солнечных бликов и опять утыкалась в кроссовки; пытаясь сдержать подступавшие к горлу рыдания и сохранить видимость спокойствия, она еще крепче обхватывала себя руками.
Недавно Талье исполнилось двенадцать, но никогда в жизни ей не было так тяжело. Никогда еще не испытывала она такой тоски, такого чувства бессилия от невозможности изменить свой маленький мир, заставить исчезнуть настоящее и вернуть прошлое, когда они были счастливы, когда родители не ссорились и не обижали друг друга, когда мама жила с ними и каждый день после школы встречала ее поцелуем.
Теперь возвращаться домой ей не хотелось. Отец на работе, брат ушел к своему другу Педро, а мамы нет. И никогда не будет. По ее вине. Из-за слов, сказанных вчера вечером.
Не в состоянии больше сдерживаться, Талья прикусила губу, чтобы не завыть прямо тут, в парке.
- Разве ты не должна быть в школе? - раздался рядом чей-то низкий голос.
Девочка с удивлением обернулась; крупные слезы, словно дождевые капли, падали с подбородка на голубую футболку. Она и не слышала, как кто-то подошел. Горло по-прежнему было будто сдавлено чьей-то крепкой рукой, поэтому она лишь молча покачала головой.
Подошедший оказался стариком. Он был немного похож на дедушку с фотографии в гостиной: высокий, с седыми, но мягкими, как у младенца, волосами и поблескивающими среди морщин глазами орехового цвета. Она несколько раз сглотнула и наконец пробормотала:
- По пятницам мы заканчиваем в двенадцать.
- И тебе, если ты не бежишь сломя голову домой, наверное, совсем не хочется есть.
- Я не могу идти домой, - сказала она, уже не сдерживая рыданий.
- Ну, ну! - бодро произнес старик. - Такая красивая и взрослая девочка не должна плакать из-за всяких пустяков. Что случилось? Ключ забыла? Хочешь, позвоним твоей маме?
В руке у незнакомца появился серебристый мобильник.
Талья вновь покачала головой.
- Мама не хочет со мной говорить и видеть меня не хочет. Вчера она ушла из дома и сказала, что больше никогда не желает меня видеть.
Девочка опять расплакалась и долго не могла остановиться. Старик протянул ей отглаженный, пахнущий одеколоном платок и подождал, пока она перестанет всхлипывать.
- Почему? - спросил он, когда Талья немного успокоилась. - Знаешь что, расскажи-ка мне, в чем дело. Многие считают, это помогает.
Она сердито взглянула на нежданного собеседника:
- Нет, не помогает! Разговоры ничему не помогают! Мои родители с самого Рождества только и делают, что ведут всякие разговоры, а кончается всё криком и разными ужасными словами! И остальные тоже такие слова говорят!
- А ты?
Талья снова разрыдалась, да так безутешно, что, казалось, никогда не остановится.
- Вчера, - наконец произнесла она еле слышно, и старику пришлось немного придвинуться, чтобы чего-нибудь не упустить, - они при нас затеяли жуткую ссору. Мама опять кричала, что уйдет из дома. Она со Страстной недели заявляет, что сыта по горло и больше терпеть не может. А я не могу спать - ложусь в кровать и думаю: вот проснусь, а ее нет, и видеться мы будем только на каникулах, потому что папа говорит, если она уйдет, то всех нас потеряет, ведь судья признает его правоту, не ее...
- И вчера... - старик попытался вывести девочку из задумчивости.
- И вчера, когда она сказала, что уйдет, я крикнула, что не люблю ее, пусть сейчас же уходит и не возвращается, оставит нас в покое. И вот она ушла, навсегда. Из-за меня.
Талья в который раз заплакала, уткнувшись в промокший платок.
- Иногда слова, сказанные со злости, могут причинить сильную боль, - мягко произнес старик.
- Она мне тоже причиняла боль, когда говорила, что больше не может, что сыта по горло и хочет уйти. Я тоже не вытерпела.
- И поэтому сказала, что не любишь ее.
- Да.
- Но ты ее любишь.
- Да, - прошептала девочка. - Больше всех на свете.
Наступило молчание. Старик вытащил из кармана две карамельки и одну протянул Талье:
- Для горла очень хорошо.
Девочка помотала головой. Он сунул конфетку в рот, а бумажку - в карман.
- Тебе запретили брать сладости у посторонних, я понимаю. И что же ты, Талья, теперь собираешься делать?
- А что я могу сделать? - с отчаянием в голосе спросила девочка.
И вдруг, не дождавшись ответа, вскочила в испуге:
- Откуда вы знаете мое имя?
- Оно написано у тебя на рюкзаке. Сядь, успокойся. Давай лучше подумаем, что ты можешь сделать. Что вообще делать с грубыми словами, если они уже сказаны и услышаны? - Казалось, он обращается не к ней, а к себе самому. - Их ведь не соберешь, как рассыпавшиеся по полу монетки.
- Ну да.
- Нельзя, нанеся рану и увидев кровь, одним лишь желанием заставить ее затянуться. И точно так же нельзя произнести те или иные слова и вернуть их обратно.
- Как же быть?
И хотя это было глупо, но Талья почему-то поверила, что этот похожий на дедушку человек, с которым она до сих пор так и не познакомилась, знает ответ на ее вопрос.
Снова повисло молчание. Потом старик несколько секунд, не мигая, смотрел ей прямо в глаза - иногда так смотрят коты.
- Есть одно место.
- Какое место?
- Тайное. Здесь, в городе. Ты должна пойти туда одна, но это будет непросто - да и неизвестно, поможет ли.
- Я пойду, - сказала Талья. - Если это может помочь, я пойду.
- Вон там, - он указал на ближайший выход из парка, - ходит трамвай № 1, кольцевой линии. Сойдешь на конечной остановке, где трамвай поворачивает назад. Это промышленный район, совсем некрасивый, с заброшенными складами и фабриками, - ты наверняка там никогда не была. Как сойдешь, в глубине улицы увидишь старое полуразрушенное серое здание. Это оно и есть.
- Что именно?
- Хранилище ужасных слов, как я его называю, но вообще-то названия у него нет.
- И оно будет открыто?
- Оно всегда открыто.
- А вы в нем когда-нибудь бывали?
- Один раз, очень давно.
- И мне там помогут?
- Попытаются, не сомневайся.
Старик посмотрел на часы и, не дожидаясь очередного вопроса, сказал:
- Если решила ехать, поторопись - трамвай отходит через три минуты. Удачи тебе, Талья!
Девочка схватила рюкзак и опрометью бросилась к остановке, но уже у выхода из парка сообразила, что не поблагодарила старика. Она обернулась и крикнула:
- Большое спасибо, сеньор!
Однако у скамейки уже никого не было.
Здесь: Два
- Привет, Педро! Это Мигель, отец Диего. Сыну трубочку не передашь?
Педро взглянул на растянувшегося на диване Диего, который знаками давал понять, что не хочет ни с кем говорить. Зажав трубку рукой, Педро очень тихо, но четко произнес:
- Это твой отец.
Диего нехотя сполз с дивана и с недовольной миной подошел к телефону:
- Слушаю.
- Ты не ходил на занятия?
- Неохота было. А что случилось?
- Ничего, просто я звоню домой, а там никто не отвечает. Талья уже должна была вернуться. Не знаешь, где она может быть?
- Понятия не имею.
- И всё, больше ничего сказать не хочешь?
- А что ты хочешь услышать? Наверное, ей, как и мне, дома тошно, вот она и ушла к Пепе или Хуанме.
- Но она не говорила, что собирается уйти?
- Да нет, папа, ничего она не говорила! Сегодня утром она вообще была как зомби. Мы встретились на кухне и сразу же разбежались. Она знает, что я у Педро, - может, тоже сюда придет. - Он на мгновенье запнулся, но все-таки произнес: - Подарил бы ей на Рождество мобильный, как она просила, сейчас позвонил бы, и все дела.
- Диего! - Отец явно начинал злиться. - Я запрещаю...
- Да ладно, ладно. Если отыщется, я тебе позвоню.
Оба замолчали. Диего слышал, как отец пытается выровнять дыхание и успокоиться, чтобы не сорваться на крик при сотрудниках банка, в котором он работал. Спустя несколько секунд Диего тихо спросил:
- От мамы что-нибудь слышно?
Мигель ответил не сразу.
- Сказала, позвонит сегодня вечером, когда устроится. Не спрашивай где - я сам не знаю.
Теперь Диего задержал дыхание, страшась продолжения.
- Сынок, тебе уже почти двадцать, и я могу говорить с тобой откровенно. Иногда ничего нельзя поделать - всё кончается, и нужно просто это принять, понимаешь?
- Да, - ответил Диего, судорожно соображая, как избежать новой неловкой паузы, поскольку отец, судя по всему, продолжать не собирался. Педро смотрел на него в растерянности. Диего был его лучшим другом, и он был бы рад ему помочь, но не знал чем. Единственное, что пришло в голову, это изобразить спящего, склонив голову на сложенные кисти рук. - Педро предлагает мне остаться ночевать, папа.
- Бросаешь нас с сестрой одних, да? К тому же вечером я должен быть на ужине.
- Опять? - вырвалось у него против воли.
- Думаешь, деньги, которые ты тратишь, влетают в окно? - И снова Диего, будто горячим ветром, обдало с трудом сдерживаемым отцовским гневом. - Я работаю, у меня есть и обязательства, и обязанности...
- Хорошо, - прервал его Диего. - Мы с Педро придем часов в восемь, а когда ты вернешься, снова уйдем.
- В половине восьмого.
Диего хотелось возразить «Нет, в восемь», но он понимал: сейчас отцу как никогда нужно, чтобы последнее слово осталось за ним.
- Договорились.
Он повернулся к Педро, и тот растерянно улыбнулся.
- Ну что ж, придется еще раз поработать нянькой. Пойдем пока пройдемся.