прошлое не вернуть
За четыре месяца до.
Май. Прекрасный месяц истинного пробуждения природы. Хоть тепло было уже давно, а Сакура расцвела ещё в апреле, настоящие чувства появились только в мае. Было что-то романтичное в этом месяце. Солнце как будто светило ярче, а небо было чище. Сидя на крыше одноэтажного заброшенного дома, Хан чувствовал, как ветер перебирал его волосы длинными пальцами, как аккуратно касался запястья и, насытившись прикосновениями к человеку, отправлялся в дальний путь разносить своё одиночество, чтобы уничтожить людское нутро. Джисон любил это место, потому что оно было одиноко так же, как и он. Это были два стареющих здания, находившихся в лесу. Тут он мог расслабиться, мог выплакать всё, что накопилось. Он не боялся быть услышанным, ведь здесь, словно в чёрной дыре, стояла мёртвая тишина. Слышен лишь звук осыпающейся штукатурки и шёпот листвы кипарисов, который успокаивал раненое сердце подростка. А ещё у Джисона был любимый кипарис, он рос прямо напротив крыши, из-за чего создавалось впечатление, что кипарис сидит на ней. Он рассказывал ему о своих проблемах и переживаниях. Некоторое время Хан называл его просто «кипарис», но вскоре посчитав это неуважительным, решил дать ему имя — Мюнг Де. Имя выбирал долго. Такое, какое бы идеально подошло ему, поэтому выбрал Мюнг Де, что означает Свет.
Отсидев в школе рутинные уроки, он отправился в место своего спокойствия. В долину вечного сна и бесконечного холода.
— Привет, Мюнг Де! Как у тебя дела? Наверное, хорошо, ведь стоишь, а здесь вечный покой. Никакой цивилизации — красота. У меня вот дела не очень хорошо. Сегодня мне парту разрисовали, там был даже харчок, представляешь? Мне пришлось всё мыть, а они смеялись. Мне уже даже не обидно. Уже всё равно, — он перебирал в руках край толстовки. — Хотя кого я обманываю, мне не всё равно. Моя обида, словно паразит, сидит под кожей. И он тоже там. — немного помолчав, Джисон продолжил: — А, кстати, сегодня мне ещё влетело от учителя за то, что я был в своих кедах. Он сказал: «Хан, прошу Вас носить школьную форму. Если вы продолжите носить то, что хотите, я буду вынужден сообщить вашим родителям». Ну я согласился с ним, для вида, конечно, но я не буду носить те кроссовки, которые предлагает школа, — они неудобные.
Он сидел на крыше, болтал ногами и разговаривал с деревом до самого вечера, до тех пор, пока Солнце не решило вновь покинуть этот холодный участок Земли, чтобы сделать его ещё холоднее. Горизонт заливался ярко-алым цветом, словно чья-то кровь текла по небу. Стемнело. Когда последние лучи умирающей надежды сменились на одинокое уничтожение, Джисон попрощался с Мюнг Де и отправился домой. Грунтовая дорога, еле слышное пение птиц и музыка в наушниках. Плейлист, составленный Ханом, был его любимым. Музыка, входящая в него, была всегда под его настроение и не надоедала.
Выходя из леса, он убавил громкость, ведь опасность могла поджидать его везде. Обычно вечером выходила гулять компания Минхо. Их было четверо: Минхо и Чанбин учились в классе Джисона, Хёнджин был старше на год, а Чонин — младше на год. Звали их «Вороны», потому что если они видят пищу, то набрасываются и съедают всё, оставляя лишь косточки. Страшно было видеться даже в школе, а если ты их встретил на улице, то беды не избежать. Именно поэтому Джисон быстрым шагом направился к дому. Сердце колотилось как бешеное, ладошки вспотели, но добрался до дома Хан без происшествий. Сегодня удача была на его стороне.
Быстро поздоровавшись с мамой, он направился к себе в комнату. Теперь он в безопасности. А так ли это? Это чувство, которое люди привыкли называть безопасностью, Джисон не испытывал уже давно. Было что-то похожее, но не то. Упав на кровать, он сжал в руке одеяло и прошептал: «Почему я не могу быть счастливым? Почему я не могу принять себя таким, какой я есть? Почему я продолжаю ненавидеть себя? Почему я не могу сделать ничего для того, чтобы полюбить себя?». Найти ответы на эти вопросы он не мог, как бы ни старался. В голову лезли дурные мысли, совсем не те, которые хотел бы услышать Джисон. Каждый раз, когда он чувствовал себя плохо, повторял одну фразу: «Для того, чтобы увидеть свет, нужно немного посидеть в темноте». Вот он и сидел. В кромешной тьме ждал, когда его свет появится.
Он лёг спать, не поужинав. Засыпая, он всегда клал руку на голову, так создавалось впечатление, что кто-то рядом, что он не один спит в этой холодной постели, в этом холодном селе, в этом холодном Мире. Сны, которые видел Джисон, всегда были наполнены радостью, счастьем. Оттого каждое утро он просыпался в слезах. С пропастью вместо сердца и пустотой вместо души. Ведь то, что он испытывал там, не могло сравниться с жестокой реальностью. Во снах его был человек, который искренне любил его, у них всё было хорошо. И каждый раз перед тем, как исчезнуть, человек говорил ему: «Я жду, когда ты решишься. Буду ждать столько, сколько потребуется. Прощай, бусинка». Он не помнил его лица, в памяти всплывали лишь красивые русые волосы, тёплые руки и доброе сердце.
Утро. Собравшись, он отправился в школу, это должен был быть точно такой же день, как тысячи других. Но именно сегодня всё изменилось. Именно сегодня пошёл отсчёт дней. Зайдя в класс, Джисон не обнаружил на своей парте ничего. С одной стороны это, несомненно, радовало, а с другой — наоборот, опасало. Ведь могло быть что-то похуже. Обследовав парту на наличие клея или кнопок, он ничего не нашёл. Парта осталась в том же виде, в котором её вчера оставлял Хан.
Начался урок. Двое из компании зашли в класс и как-то косо поглядели на Джисона. В этот момент сердце его сжалось в один маленький комочек. Было страшно, потому что неизвестность пугает. Это намного хуже, чем разрисованная парта и харчки. Это отвратительное чувство безысходности и потери, как же Джисон ненавидел его. Он не хотел чувствовать что-либо такое, он хотел чувствовать умиротворение в своей душе, а не бездну Челленджера. Руки снова начали побрасываться, голова заболела. Тревога новым тайфуном накрыла его, оставив плыть между переживаниями, ненавистью. Он проваливался в поток переживаний.
— Здравствуйте, дети. Прошу садиться. Сегодня мы поговорим о генеративных функциях.
Что говорил и что объяснял учитель, Джисон не слышал. Он слышал лишь своё сердце, которое быстро билось. Казалось, звук был настолько громкий, что слышно на весь класс. Он смотрел на Минхо, смотрел на то, как он улыбается, какие красивые у него глаза. «Если бы ты был чуточку добрее ко мне, наверное, мы бы подружились» — думал Джисон. Но мечтать, как говорят в простонародье, не вредно. А иногда даже опасно. Поэтому, откинув мысли в сторону, он наблюдал за тем, как падает листочек с дерева, как ветер подхватывает его и уносит в другую сторону. Птицы перескакивали с ветки на ветку, что-то рассказывая друг другу. Вдруг в голову что-то прилетело. Переместив взгляд на вырванный тетрадный листочек, он стал открывать его, но там ничего не было, кроме надписи: «Хан Джисон, сегодня после школы сразу беги домой! Я слышала, как Минхо и Чанбин говорили, будто хотят что-то сделать с тобой. Мне жаль тебя, поэтому прошу, послушай меня и беги! Беги как можно быстрее! Чхве Джису (Лия)». Прочитав содержание письма, Хан пришёл к выводу, что ему всё равно, что с ним сделают. Сердце перестало так быстро биться, тревога отступила, и вновь началась пустота. Он просто уже не видит смысла. Он пытался жить, искренне пытался, но получалось только существовать. Он давно не испытывал никаких чувств кроме страха, грусти и боли. Даже фильмы и книги не спасали его. Сначала Хан хотел ответить на письмо Лии, но понял, что и в этом нет смысла, и поэтому сказал сам себе: «Мне всё равно, Лия. Пусть делают со мной, что хотят. Я уже ничего не хочу. Просто хочу что-то почувствовать, пусть даже если это будет боль». Когда уроки закончились, Джисон собрался и, как обычно, отправился домой. Только Лия оказалась права, и его действительно уже ждали.