в слове боль несколько смыслов
— Джисона-а, сигаретки не будет? — послышался звонкий голос из-за спины.
Хан повернулся, посмотрел на Минхо, на парня, который ему нравится, опустил взгляд вниз и сказал:
— У меня последняя.
— Давай сюда, — слова, сказанные Минхо, нисколько не ранили Джисона, ему и вправду было всё равно.
Он протянул пачку с последней сигаретой Минхо, и тот выхватил её из его рук. Джисон махнул головой в знак прощания, но стоило только ему выйти из-за ворот школы, как его уже поджидали Чанбин, Хёнджин и Чонин.
— Эй, чучело. Пошли покурим, — крикнул Чанбин.
— Извините, мне надо домой, — безразлично ответил Джисон.
— Никого не ебёт, куда тебе надо, — выходя из школы, сказал Минхо. — Взять его, парни.
Они схватили его и потащили в сторону футбольного поля. Там был небольшой склад, в котором зимой хранились лыжи, а летом он был местом для курящих подростков и учителей. Притащив Джисона туда, они посадили его на стул. Минхо сел напротив.
— Ну что, Хани, не хочешь поговорить?
— О чём? — равнодушно спрашивал Джисон.
Когда его тащили сюда, он понял, что ему больше не страшно, что даже если они убьют его здесь, то на этом всё закончится и будет легче, возможно, он наконец-то почувствует свободу. По крайней мере, он надеялся.
— Это я должен у тебя спрашивать. Тут до меня дошли слухи, что ты у нас голубой. Правду говорят или врут?
— Правду говорят.
— Что? Ты что, реально голубой? —спросил Чонин, после чего раздался смех.
— Да, мне нравятся парни, — с полным равнодушием отвечал Хан, сидя на стуле и откидывая голову назад. Он ждал момента, когда Чанбин снова начнёт бить его, а Минхо будет стоять и улыбаться.
— А ведь я просто пошутил, думал, ты начнёшь отнекиваться, а ты и вправду пидор!
Джисон, чуть склонив голову, смотрел в глаза Минхо. Конец. Это был конец, которого он так ждал.
— Чанбин, — позвал Минхо. — Ты знаешь, что делать.
— Хорошо, Минхо. Хёнджин, доставай сигареты, сейчас мы повеселимся, — разминая руки, ответил здоровяк.
Хёнджин, покопошившись в рюкзаке, достал любимые сигареты Джисона — красный мальборо. В стороне, как и думал Хан, стоял Минхо, затягиваясь. В этом маленьком помещении пахло сыростью и сигаретами. Клуб дыма распространялся по комнатушке и, словно яд, проникал в лёгкие. Подойдя сзади, Чанбин уронил стул, и Джисон плюхнулся прямо лицом на землю. Хан не пошевелился. Чанбин сначала пнул его в живот, отчего Хан свернулся калачиком, потом в пах и ещё раз в живот. Было больно, но он терпел, он надеялся, что это скоро закончится, просто хотелось закрыть глаза и больше не открывать, и после следующего удара всё так и случилось. Минхо, докурив сигарету, подошел сзади и со всей силы пнул Джисона в спину. Кожа лопнула, кровь хлынула. Теперь от ботинка обидчика останется шрам. Некогда белая рубашка становилась красивого алого цвета, подобного вчерашнему закату. Хан отключился от реальности, но не от сознания. Боли больше не было, было неудобно лишь потому, что тело дёргалось. Когда-то по своей воле, когда-то — нет. Сквозь громкий звук дождя Джисон слышал, как кто-то сказал зажигать сигареты. Капли били по крыше старого домика, будто глухой композитор сочинял новую мелодию. И яркий огонёк, похожий на тот, что находился в душе Джисона, стал гаснуть на его запястьях. Его перевалили на спину и продолжали свою игру в «звёзды». Сигареты так же, как и звёзды, гасли в руках Хана. А Джисон тем временем смотрел наверх сквозь полуоткрытые глаза. Изредка капли дождя попадали ему на лицо, как бы стараясь разбудить его, но проснуться сил не было. И желания тоже. Маленькое худенькое тело дрожало от холода, от боли, от безысходности. Закончив с пытками, парни отпустили его. Минхо подошёл к нему и сказал:
— Пока что мы не будем тебя трогать, отдохни месяцок, насладись жизнью, а когда решишься дать отпор, тогда мы уж точно не оставим от тебя и живого места.
Они ушли, оставив его там одного истекать кровью. Сил не было от слова совсем, Джисон не мог пошевелить даже пальцем. Всё, о чём он думал, так это то, что Минхо назвал его Хани. Было приятно, это заставило его улыбнуться, но вместе с улыбкой пришла вся та боль, которая до этого не чувствовалась. Слёзы начали литься из кофейно-медовых глаз, смешиваясь с кровью и грязью. От боли он потерял сознание, а когда очнулся — всё так же не мог пошевелиться. Хан оставался лежать в той же позе, в которой его оставили. Сколько прошло времени с момента отключки — Джисон не знал. Вспомнив, что было, он снова улыбнулся, снова почувствовал боль и поэтому опять отключился. Когда он вновь открыл глаза, то увидел белый потолок. Пытался сдвинуться, но всё так же не мог, всё тело ужасно болело. Из глаз текли слёзы.
— Джисон! Ты очнулся, как ты себя чувствуешь? — голос принадлежал матери, это он точно узнал.
— Всё хорошо, мам, ты как? Я где?
— Джисон, мы два дня искали тебя! Я уже просто надеялась, что ты сбежал, но, когда тебя нашли, я была просто в ужасе. Кто такое с тобой сделал? Тебе зашили рану на спине, твоё тело всё в синяках, а руки в ожогах! Почему ты не говорил, что тебя обижают в школе?
— Это неважно.
Дальше слушать наставления мамы он не стал. Хоть он и понимал, что в какой-то степени она переживала за него, но ведь всё это было ложью. Она всё равно не пойдёт в полицию, всё равно не пойдёт в школу. Скажет ему вести себя тихо и не перечить хулиганам, на этом все её переживания закончатся. А что касается отца, то тому уж точно не до Джисона, когда у его коров сено заканчивается.
Когда она вышла, Джисон остался наедине со своими мыслями. Он вновь обдумал всё то, что было в тот день. И хорошего там было ровно ничего. Прошло больше двух дней, прежде чем его нашли. Хан не понимал: почему он выжил? За это время он мог просто-напросто замёрзнуть, истечь кровью, умереть от заражения, но ничего. Улыбка Минхо не сравнится с тем, что сделал он и его друзья. «Даже у такого подонка, как он, есть друзья, а у меня нет». Джисон понимал, что если Минхо творит такое с людьми, то у него тоже не всё гладко. Но ведь Хан никого не бьёт и старается вообще с людьми не говорить.
За окном всё так же шёл дождь, небо было покрыто тяжёлыми свинцовыми тучами, они уничтожили солнце, а его Хан любил больше всего. Стояла тишина. На часах было восемь вечера, а темно было так, словно уже ночь. Дождь бился о стекло, будто хотел поговорить с Джисоном. Ветер гонял листья и мусор. Сидя в одиночной палате с единственным светильником, он размышлял о вечном.
— «Сегодня сильный дождь!» — сказал один поэт и утопился в нем. Не справившись с печалью и обидой, откинув счастья вдаль, он прыгнул, что есть сила и стал тонуть, жалея о былом. Жалел людей, мечты и цели, и в синей глубине жалел себя, что справиться не смог и что всё бросил! Мечтал летать, а научился лишь тонуть… И поутру нашли того поэта — он плавал не в дожде, он плавал сам в себе. В своих переживаниях, обидах, любви и ненависти, и утонул он в них, а вовсе не в дожде. И навсегда покинув тело, он вмиг простил себя, простил людей, мечты и цели, простил и Мир, который так любил.