Художник

Вечерело, тучи плыли по небу как сгущенка, застилая чуть красноватое небо, походившее на малиновое варенье. Как минимум на клубничное. Но в конце концов! Красная смородина тоже может претендовать на первенство! Точно, это красная смородина. Утопая в сахаре, за  горизонт уходило расстроенное солнце, прилипая сапогами к небосводу и малость бранясь себе под нос.
Оно рыбачило целый день, но не поймав даже одной маленькой рыбки-кисточки, начало сматывать удочки. Возможно наживка была не та, хотя один раз была мощная поклёвка, даже поплавок увело в сторону.

Леской проходила черта леса позади усадьбы. Деревья не спеша качались, убаюкивая всё вокруг. Сонный дозор взяли на себя сверчки. Их  знойные мелодии придавали мягкую атмосферу, подкладывая своим стрекотанием перину под голову.
На одной из таких перин лежал художник, но в этот раз и его спина походила на египетскую мумию. Рядом с ним сидела Мари и её маменька.

-Я что опять умер?

Голос вопросительно начал тормошить двух дам, выводя их из некого транса.

-Вы живы, о чудо! Мы думали, вы никогда не откроете глаз. Что же с вами случилось?

Мари с её красными щеками и белоснежной кожей  выглядела словно фарфоровая кукла. А её удивленный глаза вопрошали ответа, судя по накатившим слезам очень срочного.

-Вам либо крайне не везёт, либо на вас проклятие. Два раза оказаться на больничных перинах, да вы мастер.

Ехидный тон маменьки быстро сменился гробовым молчанием, её взгляд по-свойски обхаживал руки везунчика. Сильные, но одновременно галантные они отдыхали на белом одеяле.

-По-правде сказать, я плохо что помню...
Овеянная кристальным ужасом голова Мари всплыла в подкорках. Он сглотнул, вытер проступившую испарину и выпил воды из стакана, притаившегося на родном столике.

-Я вышел рано утром для создания первых набросков, тогда знаете ли свет особенно выразительный. Я уже наносил первые мазки, как вдруг моя нога соскользнула и ,вы не поверьте, запнулся об окаянный портфель. Повалившись на спину, почувствовал сильнейший удар в область спины. Она знаете ли и сейчас очень болит. Кажется у меня будет огромный синяк. А вот после  моего кульбита уже ничего не помню, только чернота.

-Ах, это просто безумие, вы же могли ушибиться насмерть. Боже, это просто злой рок, не иначе.

Мари гротескно повалила голову назад и закрыла лицо ладонью.

-Знаете, от такого переживания я так опечалилась, мне срочно нужен свежий воздух, здесь так дурно!

Девушка вскочила с резного стулика и выбежала из комнаты, покачивая своим дивным корсетом. Всё же молодые дамы такие чувствительные, или же им нужно непременно идти актрисами.

-Прошу простить мою дочь, она впечатлительная особа, кажется вы ей приглянулись.

Аристократка сидела очень раскованно, но из приличия  прикрывала свои губы веером, кокетливо играясь с перинной игрушкой.

-Я всё понимаю, девушки в её возрасте очень влюбчивые, но признаюсь,не хочу доставить вам неудобств...

Художник отвёл взгляд в сторону и часть бинта слетела лианой вниз.

-А вы не из дворян? Ваши манеры обходительны. Да и сам вы красавец.

Она занесла правую руку над головой и ласково поправила причёску. Это последний писк моды в вечерних салонах, но кто же оценит такую красоту...

-По правде сказать, я из обедневшего рода. Отец выгнал меня из дому в тринадцать лет. Его пристрастие к азартным играм и алкоголю промотало всё наше состояние. Мой дедушка решил взять меня на поруки, у него же я выучился писать картины.

Художник слегка привстал на перинах и уже походил на больного, которому требуется две порции касторки вместо трёх.

-Очень жаль, очень жаль. Ну надеюсь вы  успеете написать картину. Один день уже прошёл.

Несмотря на явное желание художника высказаться. Аристократка фривольно улыбнулась и упорхнула из комнаты.

--У меня есть два дня, эти крохотные деньки должны быть выжаты насухо. Сейчас я высплюсь и моё самочувствие должно пойти в гору. Кошмар явившийся днём это мимолетная чепуха.

Чепуха засевшая в голове, глубоко в голове. Она зацепилась когтями и душила всё вдохновение, уминая весь воздух под себя.

Часы отбили восемь вечера и в дверях показался служка. На его подносе были жареные рёбрышки. От них веяло сладкими томатами, а эта корочка так и просилась похрустеть на зубах. Гарниром служил запечённый картофель ,залитый нежным грибным соусом, аромат лесной дубравы заполонил каждый уголок и слюна начинала течь водопадом.
Порция коньяка и пару конфет были хорошим подарком к этому роскошному угощению. И на десерт творог с вареньем.
Кажется это красная смородина.
Служка опять что-то протараторил о дорогих изысках, но увидев, как половина главного блюда уже улетела в топку мужчины, удалился.

-И всё же тут неплохой повар, надо отдать ему должное, если удастся встретиться, стоит спросить его о рецепте этих рёбрышек.

Приборы были сложены по всем правилам этикета, едва заметная испарина исходила от них. Видимо скорость с которой ими орудовали была действительно незаурядной. Коньячное дело было раскрыто в два глотка и конфетная печать закрепила крепкий успех.
Алкоголь моментально ударил в голову и освободил часть желудка, значит и десерту несдобровать.
После сытного ужина стоит готовиться ко сну. Люди здесь не особенно сговорчивы, а бегать по этажам с больной спиной мастеру хотелось в самую последнюю очередь. Подложив под подушку руку и закутавшись в одеяло он в одно мгновение очутился в царстве Морфея.

Стены комнаты видели всё, каждый шорох на перинах вызывал у них экстаз. Скучные узоры ползли гусеницами, липко перебирали своими тельцами и  складывались в огромный  пульсирующих глаз, который начал моментально слезиться.
Его склизкие соленые яблоки катились вниз, выдалбливая маленькую полосочку во тьму дома. Два огромных зеркала, стоявшие в углу, начали разворачивать свои лица на спящего. В отражении был виден лишь уголь и истлевшее тело. Их горелые лики меняли картинки, но внезапно застыли в ожидании приказа.
Однако больше всего пугала картина напротив кровати. С неё горделиво смотрела кошка. Её шерсть была черна как ночь, она сливалась с тьмой, но её глаза. Её парализованные глаза были утыканы мухами. Они тоже застыли как камень, пристально взирали на белое одеяло, изредка  перебирая мохнатыми лапками.
В какой-то момент и цветы, украшавшие подоконники повернулись в сторону кровати, они безмолвно создавали траурный венок. Обвивая с ног до головы покойника.
Резкий удар оглушил темноту. Это луговой цветок не выдержал накала и решил скинуться. Его ваза была разбита в клочья, сотни маленьких стёклышек украшали дубовый паркет.

-А! Кто здесь?

Перепуганный художник взлетел с кровати, но пыл уменьшился за секунду, в спине неприятно щёлкнуло.

-Аргх, ах, ты никудышная паршивка!

Боль вновь раздалась ниже лопаток и теперь начала тупить другие чувства.

-Всё, всё я понял. Больше ругаться не буду, милая, только не боли, умоляю тебя.

С переменным успехом ноги нащупали паркет и желеобразной походкой была достигнута первая точка опоры. Это родной прикроватный столик.

-Спасибо тебе, ты уже который раз выручаешь.

Оперевшись на него всем телом, была найдена позиция при которой ходьба просто вызывала боль. Но её тон резко переменился, сделав  пару шагов  в сторону, художник угодил в ловушку. Маленькие стёклышки моментально вонзились в ногу. Под всем весом они начали вгрызаться  в плоть, теперь там их дом.

-Чёрт тебя подери! Да что это такое? Как больно! Дурацкая ваза, не стоялось же тебе на месте!

Мужчина слегка выругался и начал обратно ковылять к своему злосчастному лежбищу. Спустя пару минут кропотливой работы в полутьме, половина стекол была извлечена.Однако самые мелкие ушли в глубокое подполье.
Художник хромал.

-Сначала удар по голове, потом этот камень, сейчас стёкла. Если судьба столь благосклонна ко мне, может сразу отсечь мне голову?

Огромная люстра наверху начала тихонько качаться и скрежетать.

-Всё, я всё понял. Меньше жалобных изречений, больше смирения.

Люстра успокоилась.

-Комната выглядит слегка небрежно, будто кто-то рылся здесь пока я спал. Может это служанки? Но я не видел здесь обслуги, только этот Илья и служка-мальчик. Как эта огромная усадьба существует без обслуги? Столь много вопросов и такое мизерное количество ответов.

-Стены дадут тебе ответы.
Шепот исходил прямиком с картины черной кошки.

-Кто это? Кто здесь?

Художник растерянно пытался определить, кто говорил эту невнятную фразу. Голос повторился вновь.

-Стены дадут тебе все ответы.

Художник набрал в грудь смелости и начал ковылять к источнику звука, к  картине.
Кошкина голова была отвёрнута от зрителя, её лапы были изъедены опарышами, те украшали и хвост, который наполовину облез.

-Это картина. Она ужасна! Мне просто чудится. Просто чудится!

-Задай вопросы стенам и они ответят тебе!

Художник зажмурил глаза, но уши чувствовали как краска наносится на холст.
Кошкина голова развернулась, обглоданные дыры взирали пустотой на единственного зрителя. Тот испугавшись, выхромал до выхода за несколько мгновений.

-Это место сводит меня с ума.
Художник тяжело дышал, опираясь на стены и здоровую ногу, всё тело ныло, рыдало, молило об отдыхе.

-Пожалуй я закончу с этой усадьбой как можно быстрее. На качество мне наплевать. Пусть я даже не отобью материалы. Это не стоит моего рассудка.

Художник решил найти хоть одного человека. Даже этот Илья подойдёт. Нужно было просто поговорить, речь успокоит его нервы. Прихрамывая и держась за стены, он начал ползти до гостиной.
Темный коридор постепенно сжимался со всех сторон. Потолок наоборот удалялся всё выше. Казалось стены стали просто колоссальной высоты.
Потолочная лепнина темнела, окрашиваясь гарью, поглощая кислород.  Красный ковёр теперь превратился в жуткую трясину, ноги с трудом преодолевали густой ворс, так и норовя навечно застрять в нём. Все картины с оскалом смотрели на свою добычу. Лица детей, старушек, молодых господ искажены пронзительным взглядом. Их благородные хари усеяны венозными клубками, клубками синих слизней.  Другие же портреты кровоточили, пару глаз буквально превратились в кашу, но кровавые ручейки не сводили своих потоков. Все они смотрели. Смотрели на него.

-Это просто дурацкий сон, а точнее его отсутствие, это пройдёт очень быстро. Главное сосчитать до семи,
как дедушка учил.

-Один.

Костлявые пальцы натягивали на себя передник, пробивая сухую ткань. Обломанные кончики иглами входили в позвонки, стягивая тугой корсет на песчаных ребрах.

-Два.

Костяной гребень украшали витиеватые символы, горевшие в лунном свете рубиновым отливом. Инструмент проходил седые волосы, выгоняя непрошеных гостей. Сотни жуков в страхе перебирали пушистыми лапками, они бежали от граблей смерти.

-Три.

Пара серёжек с чудными замочками захлопнулись на зеленоватых мочках. Проколы давно заросли, но острые кончики пробили плоть и болотная тина с бугорками начала течь из ран,  нервно капая и пожирая пол.

-Четыре.

Зеркало треснуло по углам, оно боялось рук, которые хотели заграбастать пудру ,стоявшую на столике. Но желание быть красивой сильнее всего. Пару ударов белой магии и скулы
перестали быть синими.

-Пять.

Бокал вина наполовину опустошён. Маленькая, невинная мышка корчилась рядом, её пузо было вспорото. Шпилька с розой украшала этот несчастный труп, теперь это её крест. Или всё же величественное украшение.
Украшение её худой смерти.

-Шесть.

Шея источала сладковатый, манящий запах, который можно услышать  только на поле битвы. Когда тела перебирают вороны, выклёвывают глаза, съедая десерт первым. Этой гусиной, гниющей иве очень идёт покрытое патиной серебряное колье. Его листочки стали одним целым с кожей.

-Семь.

Ведро позолоты стояло пустое.

Паника застыла глубоко в горле, но  в этом и был её прокол, художник быстро выплеснул её, слегка запачкав обои розового цвета. Теперь они были произведением искусства, таких обоев больше нигде нет.

-Я хочу чаю с конфетами и уехать из этого проклятого дома. А ещё, возможно, стоит вернуться к письму деревни. Там еда конечно менее изысканна, но  нет картин, шепчущих тебе про стены. Там вообще нет картин. Разве что только мои, а они не так уродливы...

Тяжёлая голова начала подкидывать сюрпризы. И вот левый висок решил проломить череп. Немудрено, мозг такого человека так или иначе окажется вне его тела, вполне возможно на этих эстетичных обоях. Подгоняемый страданием, желанием выпить чаю и съесть конфет, он брёл по закоулкам пьяного дворца. Тени прыгали как сумасшедшие, танцевали в отражении стёкол и зеркал, даже вазы из китайского фарфора вступали в пляс.
Ночь-время шабаша. Пауки выныривают из своих норок и обвивают кружевом самые злачные уголки. Эти мастера с презрением смотрят на сороконожек. Их повальное увлечение ставками на крысиные бега, делают из них алчных спекулянтов. Ещё ни разу паучьи ставки не сыграли. Возможно это невезение, но последние кружева продавались из рук вон плохо. Ставки единственный способ добыть валюты в закрытом паучьем обществе. Однако, некоторые уживаются вполне дружно. Так, прилетевшая в кухонный предбанник, сова  подружилась с местным охотником за хвостатыми. Лежебока полосатой масти хотел прогнать птицу, но общие темы о грызунах сблизили этих двоих. Теперь пару капель валерьянки вечером превратились в светскую беседу и бутылочку оной.
Каменные шаги сорвали тараканью сделку. Рыжие наконец-то сошлись с черными в цене на брошь. Её украли из покоев хозяйки, та была в ярости, значит ценная. Она стоила не меньше двух картошин и одной подгнившей морковки. Усики уже начали переплетаться в деловом узле, но увы. Заказчика раздавило каблуком, его крылышки медленно парили. Будут тараканьи похороны.

-Налево, направо и ещё раз налево. Идиотские коридоры не хотят заканчиваться, а мой одинокий бубнёж начинает надоедать и мне. Где же обитает это дуболом? Мне надо с ним поговорить. Определенно. Только он сможет мне помочь.

Глаза парня покраснели, а из рта вылетали одни и те же слова, он словно заклинивший пистолет. Бьёшь по курку, но вместо выстрела лишь чепуха.

Статуи на пьедесталах из мрамора сменялись одна за другой. Спелые девушки игривой натуры перебирали мужские мышцы своими миниатюрными пальцами.
Их золотые волосы контрастировали с белым камнем, выделяя их в лунном свете аметистовым контуром. Пальцы сменялись одними, другими, все они переплетались в каскад нежных образов. Лица сливались в одно идеальное, его черты уводили к амфитеатрам и первым комедиям. Венки пышной гроздью дополняли множество сюжетов, сплетая их в единую историю.

Но постепенно статуи начали немного тощать, пышные фигуры истлевали, сбрасывая жизнь и превращались в худых, изнеможённых людей. Мужчины напоминали больных чумой. Сгорбленные, хилые тела ломились под тяжестью собственных голов. Витиеватые кудри сменялись густой лысиной с обильными старческими пятнами, переходящими в борозды морщин, что жили на  обезображенных лицах. Губы раздулись до размеров средней рыбы и потрескавшаяся кожа больше напоминала чешую. Волдыри и бубоны из которых хлестали ручьи гноя вперемешку с слезами начали украшать их драгоценные тела. Сила, которой дышали самые первые изваяния шаг за шагом оборачивалась скрежетом трухлявых костей. Женщины утратили вишнёвую косточку, теперь обрюзгшая плоть кусками свисала с некогда прекрасных форм. Их глаза начали постепенно тускнеть, зарастая похмельной печалью.
Мраморные веки крошились на мелкие частички, стекающие золотой слюдой прямиком под культи, некогда бывших ногами. Теперь цепкие руки девушек отслаивали остатки жизни своих кавалеров, с жадностью дикой собаки забрасывали куски в пасть. Посреди молчания коридора можно услышать тихий мужской плач и скупое чавканье женщин. Гул из их животов пробирался в уши, заставлял тело трепетать от страха, от мысли оказаться на месте этих бедных жертв, что пали для возвращения истиной природы красоты.

Художник пробирался среди адского пиршества, голова уже не могла отличить реальность от подделки сознания, а возможно это всё было реальностью усадьбы. Ветер ворвался в покои статуй, взмыл алые шторы, которые со скрипом начали подниматься с пола, цепляя немногочисленную пыль, давая залп лёгкой дымкой. К страждущему с пьедестала начала сходить высокая девушка. Её тонкие ноги, точнее бамбуковые стебли, оставляли после себя золотые следы. Талия подобна песочным часам, но вместо счёта времени, любой терял его в тщетных попытках напиться этой лёгкостью, заложенной в них.

Видимо, это богиня, его муза, пришедшая успокоить душевные муки, утолить его внутреннюю страсть и вдохнуть своим поцелуем порыв всей его жизни.
Лишь одно было странно в её движениях, шаги были слишком топорными, рубящими всё её изящество. Шаг за шагом она была ближе, осталось пару метров и звук бешеного сердца внутри заполнил все пустоты.
Она наклонилась и поразила своей красотой словно острая булавка поражает палец ночного портного.
Из под рук которого выходит самое прекрасное платье, оно пойдёт лишь на носку во дворцах. И действительно её наряд казался очень знакомым, такой был у маменьки Мари. Гостья с пьедестала слегка походила на аристократку. Но молодые черты, её крепкий стан уводили в сторону всякое сомнение, перед ним стояла избранная. Та что подарит ему все секреты этой пустой, несправедливой жизни скитальца  искусства. Их губы сомкнулись в поцелуе, мёдом пробило до самого позвоночника, заливая всю боль сахарной пудрой. Он утопал в этом наслаждении и звон золота раздался у него на зубах. Художник  забывался в этом вкусе, но поток оказался слишком насыщенным. Оттолкнув девушку он начал бурно выплёвывать золотистую жижу, вместе с ней вылетали и самородки различной величины.

-Ты прекрасен, я сделаю тебя главным украшением этого захудалого места!

Из рта женщины хлынул бесформенный поток бурлящего металла и окропил все стены вокруг. Она побежала в сторону мужчины, размахивая тонкими руками, которые теперь походили на бескостные отростки. Её лицо став абсолютно белым и безжизненным, исказилось в улыбке, где вместо зубов виднелась зыбкая пустота, идущая рытвинами во все стороны безумной дамы. Казалось, всё её тело это просто оболочка натянутая поверх ничего, к которому крепились уже ноги, лишённые всякой красоты. Сухие культи несли раздутое тело, шелушившееся  маленькими пластинками ,походившими на лепестки погребальных цветов.
Теперь они понадобятся художнику.

Тот инстинктивно выставил кулак вперёд и зажмурился. Рука утонула в холодном болоте, завязнув на середине, а мелкая боль распушилась лисицей по всей коже. Он открыл глаза, туша нападавшей болталась на руке, несмотря на размеры весила она как перьевая подушка,может и того меньше. Глаза музы вросли внутрь и теперь ,склонив подобие своей головы, на него смотрела лишь зияющая пустота. Холодный пот проступил на лбу, теперь когда это мертво, ему стоит вытянуть руку. Однако двигая её назад кожа начала сворачиваться в гармошку, оболочка стала твёрдой и съедала убегающую плоть.

--Отпусти, меня, тупая ты гадина, отпусти!

Он с силой ударил второй рукой рядом с дырой в которой увязла первая конечность, точнее обе, вторую руку тоже втянуло в сумрак. Неожиданно тело встало на свои ходули и мощными рывками затолкало бедолагу внутрь.

-Ты будешь лучшим, лучшим, лучшим!

Тварь озарила смехом зал и статуи начали смеяться вместе с ней. В истерических припадках, те рвали куски своих каменных тел, били друг друга под журчащие всхлипы радости.