Последняя ночь в Петербурге
"Мы уходим, но тени
воспоминания остаются, чтобы напомнить нам, кто мы есть"
Иногда тишина говорит громче крика.
Маша сидела на подоконнике, закутавшись в плед. В руках у неё была чашка остывшего чая, но она не сделала ни глотка. Её взгляд был устремлён в темноту за окном, но я знал – она смотрела не на улицы. Она смотрела в прошлое.
Я сел рядом. Не толкался в её руки, не тёрся о щёку.
Я знал: есть моменты, когда нужно просто быть.
Она глубоко вздохнула и чуть дрожащими пальцами провела по моей голове.
— Знаешь, Кекс... Если бы я могла вернуться в тот день, хоть на мгновение...
Я знаю, что она скажет.
— Если бы я знала...
Но ведь она не знала.
Она смотрела на меня так, будто впервые видела по-настоящему.
Я не отвёл взгляда. Я помнил всё.
"Когда ты впервые прижимаешь к себе своего ребёнка, весь мир сужается до одного-единственного мгновения. В этот момент в твоём сердце рождается вселенная, в которой есть только он и ты. Ты держишь его на руках, и всё, что было важно раньше, теряет смысл. Потому что вот оно – настоящее, бесконечное, неподдающееся словам счастье, в котором замирает дыхание и расцветает любовь."
— Когда мы с Мишуткой вернулись из роддома, Петербург был залит огнями. Город светился, как будто встречал нас. Декабрь, снег, гирлянды... но в тот момент я не видела ничего, кроме него.
Я видел, как её память перелистывает эти страницы.
— Женя тогда посмотрел на меня, будто видел меня впервые. В его глазах был восторг, страх, любовь. Он наклонился к сыну и прошептал: «Привет, малыш. Добро пожаловать домой». Его голос дрожал.
Она улыбнулась сквозь слёзы.
— А я боялась даже дышать. Как будто любое движение могло разрушить этот момент.
Женя остановил машину, на секунду задержался, просто смотрел на нас. Потом осторожно взял малыша на руки и прижал его к груди. Он шептал ему что-то, я не могла разобрать слов, но в каждом было столько нежности.
— Ты представляешь, Кекс, — её голос задрожал. — Мы тогда впервые переступили порог дома, и я подумала: вот оно, наше навсегда.
А потом этот дом наполнился жизнью. Детским смехом. Музыкой. Запахом кофе по утрам. Разговорами о всякой ерунде, которые почему-то были самыми важными.
Я представил это.
Как Женя смеялся, подбрасывая Мишутку в воздух, пока Маша кричала: «Осторожнее!» Как по вечерам они прятались под пледом и смотрели фильмы, пока малыш спал. Как я тогда впервые понял, что наш дом стал целым миром.
— А потом появился ты.
Я почувствовал её пальцы на своей шерсти. Её голос стал мягче.
— Ты сразу выбрал нас, да? Ты сел возле кроватки и не отходил ни на шаг.
Я знал, кто в этом доме главный.
Я был сторожем. Я был стражем. Я был частью этого счастья.
"Иногда боль не кричит – она просто молчит в пустых комнатах, где когда-то звучал смех. Дом, наполненный любовью, может пережить многое, но тишина после потери – это рана, которая не заживает."
Она замолчала. Я почувствовал, как холод заползает в её голос. Как Питер замер вместе с ней. Как тени прошлого легли в её пальцы, сжимающиеся в кулак.
— А потом...
Я знал.
Я был рядом.
— После аварии я просыпалась от собственного крика.
Я слышал.
— Я бежала в детскую, как будто могла найти там то, что потеряла.
Я видел, как её тело застывало в дверном проёме. Как её взгляд цеплялся за кроватку. Как её сердце разбивалось снова и снова.
— Я кричала в подушку, чтобы никто не слышал.
Но я слышал. И стены слышали. И город слышал.
"За что?" "Почему?" "Как мне жить?"
Я не знал, что сказать.
Но я был рядом.
Иногда это единственное, что можно сделать.
"Прощание – это не точка, а запятая между прошлым и будущим.Мы не забываем, мы просто учимся жить дальше."
Поздно ночью, когда чемоданы были собраны, она достала блокнот.
Я знал, что она делает.
Она писала письмо.
Петербург... Я не знаю, как тебя оставить...
Она писала, что этот город был частью её души. Что он подарил ей самое важное и самое страшное.
А потом вышла на балкон, зажгла пламя.
— Прости...
Её голос был сломанным, дрожащим.
Когда огонь догорел, она посмотрела на меня.
— Всё.
Я знал, что это было её последнее "прощай".
"Прощай, Питер я уезжаю не потому, что хочу забыть, а потому, что мне нужно научиться жить".
Утром чемоданы стояли у двери. Она провела ладонью по стене, по подоконнику, по дверному косяку, где когда-тяо отметил первый рост Мишутки.
— Всё, Кекс. Пора.
Я шагнул вперёд первым.
Когда дверь захлопнулась, я услышал...
Как что-то внутри неё наконец отпустило.
Не боль. Но решимость жить.
"Я прощаюсь, но не навсегда. Мне нужно время, чтобы собрать себя заново. Иногда нужно уйти, чтобы найти силы вернуться. Я покидаю Петербург, чтобы исцелить душу. Но этот город – часть меня, и однажды мои шаги снова отзовутся на его мостовых."