Глава 8
Под землей
Образ ножа, рассекающего запястье Джея, не шел у меня из головы, и я думал о темной крови, хлещущей у него из руки и окрашивающей алым воду в ванной. Если помочь умереть человеку, который сам того хочет, это считается убийством? Судья, возможно, скажет «да», но с моральной точки зрения Бабочка, разумеется, не так уж неправа. Разумеется? Что она вообще там делала? Почему она помогла Джею умереть? Бабочка просто сочиняла истории; где гарантия, что они случились на самом деле? Ее байки всегда напоминали игры – преувеличенные и невероятные.
И еще эта охота за сокровищем. Я вернулся к компьютеру и заставил себя искать дальше. Я посмотрел на названия файлов в папке «Мои мертвые». Трейси, Джей, Комори, Ги Бастид, папа, незнакомец, Бен Констэбл. Бен Констэбл! Я с открытым ртом уставился на экран. Незнакомцем был тот человек одиннадцатого сентября. Джеем звали племянника няни Комори. Под «папой», видимо, Бабочка имела в виду своего отца. Ги Бастид – наверное, тот самый доктор Бастид, упомянутый в истории Джея. Кто такая (или такой) Трейси, я не знал. Бен Констэбл – это я. И что? Остальные умерли, ну или я так полагал.
Я поискал чистый листок, чтобы не забыть то, что однажды сказала мне Томоми Ишикава.
– Жаль, что ты не умер, Бен Констэбл.
Она плакала. У Бабочки вновь изменилось настроение. Наверное, раздражение накапливалось постепенно, но я этого не заметил и застал только взрыв.
– Кем ты, твою мать, себя возомнил, что лезешь в мою жизнь?
Я не лез ни в чью жизнь, мы просто пили и разговаривали. Бабочка рассказывала про разное. Не помню, про что именно. Я подумал, не обнять ли ее, но мне не очень хотелось. Я не против оказать поддержку в трудные времена, но мальчиком для битья быть не желаю.
– Не понимаю, о чем ты, – сказал я.
– Жаль, что мы вообще познакомились. Ненависть – это для некоторых слишком большая честь.
– Извини, но я не понимаю, что такого сделал, и не хочу с тобой общаться, если ты так себя ведешь, – заметил я.
– Иди, иди. Буду только рада, если ты свалишь. Клянусь, я заставлю тебя уйти. Убью, если придется.
Ответить было нечего. Ноги ныли, внушая, что пора уходить.
В Томоми Ишикава мне нравилось то, что она в пьяном виде не теряла над собой контроль. Не становилась назойливой или агрессивной, не превращалась в слюнявую развалину. Вот почему я мог пить с ней бесконечно. Ну или так я думал.
– Ты ничего не знаешь, Бен Констэбл. Ты думаешь, что знаешь, но не знаешь ты ни хрена.
– Наверное, тебе лучше пойти домой, – предложил я.
– Ты думаешь, что я чудовище, да?
– Я думаю, что ты пьяна и в дурном настроении, которое мне не нравится.
– У меня дикое бледное лицо, а губы потемнели и распухли.
– Перестань. Я тебя провожу.
Я протянул руку в последней попытке помочь Бабочке, хотя и мне было это неприятно.
– Если бы ты все знал, то решил бы, что я чудовище.
Она схватила меня за руку и вытерла слезы о мое плечо. Я покачал головой и вздохнул.
– Не знаю, что с тобой такое, но выглядишь ты и правда чудовищно.
– Как Антуанетта Мейсон, – сказала она. – Знаешь, кто это?
– Нет.
– Берта Рочестер? Джейн Эйр? Эмили Бронте?
– «Грозовой перевал»? – устало спросил я.
– Придурок, – буркнула Бабочка, и я разозлился.
– Я понятия не имею, кто они такие. Ты вечно сыплешь именами писателей и думаешь, что я обязан их знать, а я не знаю и знать не хочу.
– Ты как деревенский идиот.
– Лучше будь со мной повежливей, – предупредил я.
Она уставилась в землю и ворчливо произнесла:
– Не слушай меня.
– Не так-то это легко, если ты выкрикиваешь оскорбления в лицо.
– Все, что я говорю, – это вранье, – предостерегла Бабочка. – Ни слова правды. Я сочиняю. Понятно?
– Нет. Абсолютно.
И тут ни с того ни с сего она добавила:
– Кстати, я собираюсь покончить с собой.
– Да, я как раз хотел предложить, – произнес я.
Шутка получилась мрачная, но тем не менее Бабочка рассмеялась. Ну и как я должен был реагировать?
– Я тебя люблю. – Внезапно она съежилась и снова заплакала.
Я с трудом пробудил в себе чувства и слегка прижал к боку ее руку, которую она просунула под мой локоть.
– Еще успеешь. Подожди немного, – сказал я. – Обычно ты очень милая, и ты мне нравишься. Нам о многом нужно поговорить. Еще надолго хватит. Не надо пока кончать с собой.
– Мне плохо, Бен Констэбл, и я немного окосела.
– Да, я заметил. Если тебя это утешит, я тоже пьян.
– Утром мы обо всем позабудем, правда?
– Если хочешь.
– Да, хочу.
И я почти забыл.
Я распечатал все, что нашел на компьютере Томоми Ишикавы после ее смерти, и собрал записные книжки и письма, так что они лежали в одном месте – на полу передо мной. Подсказки, которые я так и не использовал. Подсказки, которые пока не обнаружил. Нужно было систематично изучить папку «Мой Париж» и прочитать массу текстов, чтобы понять, где искать. Но про растение в метро я уже знал. Бабочка оставила мне нечто большее, чем подсказку: она велела пойти и сфотографировать его. И уже давно следовало это сделать.
В автобусе я терпеливо ждал, пока тот стоял в потоке транспорта и снова трогался черепашьим шагом – и так до Бют-Шамон. Я сошел на южном конце парка и помедлил – меня влекли деревья и искусственные холмы за зелеными воротами, а не метро, как будто то, что предстояло совершить, было очень страшно или сложно (на самом деле – ни то ни другое). От кого-то я слышал, что раньше на месте парка находилась каменоломня, и в какой-то исторический момент это место считалось вредным для здоровья. Наверное, тут случилась какая-нибудь резня или массовая казнь. А потом здесь построили ландшафтный парк – наверное, самый красивый в Париже.
Когда не осталось больше поводов медлить, я спустился на станцию и вошел в лифт. Достав из сумки фотоаппарат, я поднес его к лицу и щелкнул несколько раз, чтобы проверить, достаточно ли света. Летом на станции царила обескураживающая тишина, ее оживляли только посетители парка, слишком ленивые, чтобы идти пешком от Жорэ. В вагоне, когда поезд подъехал, было множество свободных мест, но я встал у двери и стал смотреть на мелькающие в окне лампы, ища проблеск зеленого. Я старался не моргать, чтобы не пропустить растеньице. Может быть, оно там вообще не росло, и его породило буйное воображение Томоми Ишикавы. Туннель здесь довольно широкий, но кажется темнее, чем на других линиях. Мне нравились меняющиеся очертания стен. Хотел бы я погулять здесь и исследовать все щели, все темные уголки. Поезд заскрипел, круто свернув направо; сквозь стекло я увидел змеившиеся позади вагоны. И тут углом глаза, в полуметре от окна, я заметил зеленую вспышку – и она мгновенно пропала.
В метро на седьмой линии, между станциями «Бют-Шамон» и «Боливар», действительно есть растение; я увидел его – оно росло под лампой и ярко сияло зеленью в темноте. Поезд прибыл на станцию «Боливар», и я бросился бегом на противоположную платформу, чтобы поехать в обратную сторону.
Фотография получилась размытая. Очень размытая. Я изучил снимок на экране, надеясь увидеть нечто зеленое, но увидел только яркую горизонтальную полосу на темно-коричневом фоне.
Приехав на «Бют-Шамон» в третий раз, я встал у первого вагона, чтобы поезд не мчался полным ходом к тому моменту, когда он достигнет нужной точки, и я мог бы запечатлеть растение на снимке. Теперь уже зная, куда смотреть – я видел его всякий раз, когда проезжал мимо. Но, скатавшись четыре раза туда-сюда, я так и не сумел сделал отчетливый снимок. Когда в очередной раз я сел в поезд, он едва успел отъехать от станции и завернуть, как вдруг остановился. Машинист извинился за задержку и сказал, что поезд тронется через несколько секунд. Окно, у которого я стоял, находилось прямо напротив растения. Я сделал три фотографии, не сомневаясь, что они получились отчетливые, судя по изображению на экране фотоаппарата. Сидевшая в вагоне женщина улыбнулась мне и отвела взгляд. В Париже люди часто друг на друга смотрят.
Дома я перекинул фотографии на компьютер Томоми Ишикава. Когда я стер все, что получилось размытым, остался только один снимок. Довольно хороший. Настоящее сокровище. Бабочка была права. Мысль о растении, пробившемся в метро, привела меня в восторг. Ничего особенно красивого, крошечные круглые листья на бледных веточках, обыкновенный сорняк, но он вырос под землей, под узкой полоской света. Может ли растение выжить, питаясь столь скудно? Видимо, да. Так почему же в метро нет других растений? Во всяком случае, я их не видел. Находка меня впечатлила. Я сделал фотографию фоном рабочего стола.
Два дня спустя я заметил то, что было очевидно с самого начала. На коричневой стене за растущим в метро цветком из мрака выступали разные узоры – кирпичная кладка, нарисованные краской горизонтальные полосы, красные и белые, как в любом туннеле метро, и еще какая-то надпись. Для граффити почерк был слишком ровным, а тусклые буквы чересчур маленькими.
Я открыл картинку в «Фотошопе», увеличил и разглядел небрежные, торопливо выведенные мелком буквы. Женским почерком. Почерком Бабочки. «Сюда, Бен Констэбл» – гласила надпись, и стрелка внизу указывала направо.
Сердце у меня подскочило. Сомнений не оставалось. Томоми Ишикава оставила послание на стене туннеля. Черт возьми, как она туда проникла? Она не раз строила фантастические замыслы насчет не самых законных и довольно-таки опасных предприятий, но слова не переходили в дело. Бабочка ничего подобного не делала, у нее просто возникали идеи. Но я узнал почерк. Эти слова написала она. Ну а кто еще, если не Бабочка?
Значит, если я правильно понял, мне предстояло спуститься в туннель и пойти по стрелке, чтобы найти некое спрятанное сокровище. Но как? Я слишком боялся – и охотно это признавал. Идея прекрасная, но в реальной жизни я бы в туннель не полез. Интересно, какое меня ждало сокровище. Еще одно убийство?
Решение пришло пару часов спустя, когда я наблюдал, как облака плывут на восток. Точнее сказать, часть решения. Я буду ездить туда-сюда и фотографировать каждый дюйм туннеля между «Бют-Шамон» и «Боливар». Я сделаю тысячу снимков и сложу вместе, чтобы увидеть стену туннеля. Затем я изучу каждый кирпичик и каждую царапину, пока не найду то, что должен. Если это просто рисунок на стене или что-нибудь такое, не придется спускаться в туннель и рисковать жизнью и свободой. Конечно, Бабочка могла оставить там конверт или записку, но план Б я решил придумать потом, если возникнет необходимость.
Остаток дня я катался туда-сюда по седьмой линии и фотографировал, вызывая у пассажиров то наигранное равнодушие, то неприкрытое удивление. Я считал щелчки фотоаппарата и измерял промежутки между лампами и прочими опознавательными знаками, рисуя в записной книжке диаграмму. Необходимо было запечатлеть туннель целиком. Я трудился, как зомби, до половины двенадцатого вечера, и сделал пятьсот семнадцать фотографий, после чего вернулся домой, стер все размытые и повторяющиеся снимки и получил в итоге около двухсот кадров, на которых довольно верно был изображен туннель по всей длине. Потом я начал ваять на компьютере коллаж из длинной вереницы накладывающихся друг на друга снимков.
В пять утра я заснул, не раздеваясь, проснулся в одиннадцать и продолжил. В три часа дня получилась единая панорама, которую я мог прокручивать справа налево, разглядывая маршрут от «Бют-Шамон» до «Боливар».
До смерти хотелось есть, пить и в туалет. Как будто я на двое суток отключил организм, чтобы сосредоточиться на единственной цели. Обычно я с трудом могу сосредоточиться, чтобы написать собственное имя. За последние полгода я не писал больше шести страниц кряду – и с интересом отметил свое увлечение столь нелегким занятием.
Я наскоро перекусил и помылся, прибрал на кухне, вернулся и начал изучать фотографии. Новый снимок растения получился даже лучше, чем прежний, и надпись на стене виднелась ясно как днем. Я виртуально последовал за стрелкой – и далеко идти не пришлось. Примерно тридцать метров спустя показалась ниша вроде дверного проема, и за ней лестница. На стене что-то было написано. Увеличив снимок, я увидел вторую стрелку, указывающую вниз под углом в сорок пять градусов. Надпись, сделанная неуклюжими заглавными буквами, гласила: «Сюда, Б.К.».
Черт. Бабочка хотела, чтобы я забрался в туннель и спустился в неизведанный подземный мир. Но я никак не мог, я не хотел неприятностей. Назовите это слабой отговоркой человека, избегающего людей приключений, но я ведь не кривил душой. Просто не представлял себя в подобной ситуации. Исключено. Вовсе незачем так рисковать, чтобы найти нечто, оставленное покойником.
Я стоял, глядя в туннель на станции «Бют-Шамон». Передо мной висела желтая табличка, воспрещавшая заходить дальше и перегораживавшая спуск по узенькой лестнице. На платформе люди ждали поезда – их было слишком много, чтобы спуститься, оставшись при этом незамеченным. И как только граффитчики это проделывают? А ведь в туннели постоянно лазают сотни людей. Почему я не могу? Я подумал, что лучше всего подождать до позднего вечера, пока не пройдет последний поезд. Тогда на платформе никого не будет, и меня не переедет поезд и не ударит током (я понадеялся, что электричество на ночь выключают). Рядом с путями хватало места, чтобы пройти. Я подумал: совсем не как в Лондоне. Если забраться в туннель лондонской подземки, идущий мимо поезд тебя расплющит. А тут, если держаться вплотную к стене, оставался еще зазор в несколько дюймов или даже в целый фут.
Навстречу мне вылетел поезд. Из него вышла горстка пассажиров и столько же вошло, но, как только новоприбывшие исчезли в лифте, появились следующие. Я никак не мог спуститься на пути. Или просто трусил? Словно в подтверждение того, что проблема в трусости, появился Кот. «Привет, Кот», – подумал я. Он заглянул в туннель. А затем, даже не посмотрев в мою сторону, нырнул под желтую табличку, предупреждавшую о смертельной опасности, и устремился в темноту.
– Какого черта ты делаешь, Кот? – поинтересовался я, но он, возможно, даже не понял вопроса.
Он прошел пару метров и понюхал землю, как опытная ищейка. «Кот, не притворяйся, будто ты знаешь, что делаешь». Он пробежал еще немного и снова подождал, а потом спокойно двинулся дальше и скрылся из виду. «Кот, вернись! Не бросай меня». Через минуту показался еще один поезд. Я небрежно, насколько это было возможно, принялся изучать потолок, а когда поезд отъехал, вернулся на исходную позицию и уставился в туннель, рассматривая фонари последнего вагона. «Надеюсь, Кот цел. Глупое животное». Из лифта вышли люди, и я вновь принял невинный вид.
Когда подъехал следующий поезд, я отошел от края платформы и сел на корточки у стены, мрачно глядя в пол. Пассажиры проходили мимо, прибыло еще два-три поезда. «А что, если Кот не вернется? Обязательно ли ждать воображаемых котов или они сами находят дорогу домой? Да, наверное». И тут Кот высунул голову из-за угла и посмотрел на меня.
– Что?…
Он просто ждал, поглядывая то в туннель, то в мою сторону.
– Я никуда не пойду, Кот. Меня поймают, или я попаду под поезд, или уж не знаю что случится.
Он сел и полизал лапу.
Из лифта вышла женщина в темно-синей униформе и зашагала ко мне.
– Monsieur?
Она спросила, все ли в порядке, и я собирался сказать, что у меня просто закружилась голова, но уже прошло. Но я не хотел ее беспокоить или привлекать к себе внимание, поэтому встал и объяснил, что жду друзей. Усталым голосом она попросила сесть на скамейку и, когда я поднялся, повернула обратно к лифту. Наверное, я показался подозрительным, и она решила проверить. Женщина оглянулась, чтобы убедиться, что я больше не сижу на полу, и в ту же секунду я тоже оглянулся, чтобы убедиться, что она за мной не наблюдает. Получилось неловко. Я быстро зашагал к одному из белых пластмассовых сидений, и Кот неторопливым шагом последовал за мной.
– Я не могу, Кот. Я чуть не попал в переплет лишь из-за того, что сидел на полу. Господи, кто только не сидит на полу в метро. Есть нищие, которые проводят на станции целые дни, но, как только сел я, ко мне подошел человек в форме и прогнал. Представь, что будет, если я спущусь на пути. Я плохо умею ладить с властями, Кот, и обязательно попаду в беду. Вдобавок я трус. Я не могу.
Кот встал и удалился. Подождав минуту, чтобы уж точно его не нагнать, я поднялся на лифте и вышел в ночь.