Глава 9
Сопротивление
От «Бют-Шамон» я бездумно дошел до Бельвиль, прошагал вдоль улицы Пиренеев и срезал по крошечным переулкам и лестницам до Менильмонтан. На голову мне упали несколько капель дождя. Слегка изменив маршрут, я нырнул в бар, где частенько сидел с Томоми Ишикава. Признаться, я отчасти ожидал увидеть, как она сидит в одиночестве и записывает в блокнот слова, которым потом не сумеет найти объяснения. Разумеется, в баре ее не было. Я взял пиво и сел за столик у открытого окна. Начался дождь. Я смотрел на тротуар и вдыхал опьяняющий запах теплого летнего вечера и дождя, который превращал шум голосов и звон бокалов в уютный гул. Несмотря на приятную обстановку, жалость к себе не покидала меня. Я достал записную книжку и принялся писать.
В последний раз, когда я сидел в этом кресле, передо мной стояли бутылка белого вина, два бокала и пепельница. Томоми Ишикава сидела напротив, с серьезным видом, опираясь локтями на стол. С тех пор прошло уже много времени. Может быть, целый год.
– Сказать тебе кое-что интересное?
– Давай.
– В Пантеоне…
– Парижском Пантеоне?
– Ну да. Там есть часы. Старые часы, которые давно не работают.
– Ты любишь часы, которые не работают.
Томоми Ишикава посмотрела на свои часики, которые показывали двадцать минут четвертого.
– Да, – согласилась она, – и потому это должна быть грустная история, но она не грустная, а интересная, в чем ты убедишься, мой милый Бен Констэбл.
– Ладно.
– Короче говоря, была одна компания интеллектуалов, вроде как тайное общество.
– Ты шутишь?
– Нет. Слушай дальше. Их штаб находился под землей, в катакомбах. Там они встречались, смотрели авторское кино, пили изысканные дорогие вина и говорили об искусстве, культурном наследии, науке, философии, о том, что Франция катится под откос. У них, наверное, даже проходили концерты с участием выдающихся французских музыкантов, которые исполняли произведения великих французских композиторов, и все такое.
– Откуда ты знаешь?
– Подожди. Я кое-что присочинила, но вообще это реальная история. В общем, была группа представителей элиты, всезнайки, из семей, прославившихся в эпоху Просвещения. И они проникли в парижские катакомбы по тайной лестнице откуда-то с левого берега Сены, скажем из Сорбонны, но это большой секрет, и я не знаю наверняка.
– И при чем тут Пантеон?
– Сейчас скажу.
– Ну хорошо.
– Так вот, однажды они сидели и жаловались на современную архитектуру, в частности на Корбюзье, потом перешли к теме печального состояния национальных памятников, и кто-то упомянул часы в Пантеоне, которые не работали. Остальные, потягивая «шато Лафит-Ротшильд» урожая 1976 года, неодобрительно покачали головой. И их осенила идея – починить часы самим. Незаконным образом. Закон их не волновал, потому что они принадлежали к элите общества и к тому же тайно встречались в своем секретном штабе, глубоко под городом. Такие вещи казались им абсолютно нормальными.
– Угу.
– Поэтому они взяли инструменты, вечером пошли в Пантеон, спрятались в укромном уголке, о котором больше никто не знал, и подождали, пока Пантеон не закроют, а потом поднялись к часам. Несколько месяцев или даже целый год они оставались в здании по ночам и старательно чинили часы, пытаясь вернуть им первоначальный блеск.
– Что, правда?
– Да.
– Круто.
– Закончив работу, они решили написать письмо директору Пантеона, объявить, что часы в порядке, и оставить инструкции, как с ними обращаться – заводить и все такое, но дирекция отнюдь не порадовалась, а сильно разозлилась из-за того, что какие-то воинственные часовщики вломились в Пантеон, обосновались там на целый год и совершили акт исключительного вандализма, оставшись незамеченными. Поэтому, дабы избежать скандала, директор решил сломать часы – чтобы никто никогда не догадался. Но подпольные часовщики пришли и завели их сами, и на следующий день часы стали бить впервые за много лет, и так все узнали, что случилось. А директора уволили.
– Надо же, – сказал я, и мне стало жаль директора. – Когда это было, в шестидесятые?
– Нет, совсем недавно, на прошлой неделе, кажется. Я читала в газете.
– Что, даже про вино урожая 1976 года?
– Это я добавила для пущего эффекта. Но, казалось бы, ты сам мог догадаться, что это случилось не в шестидесятые.
– И в чем смысл?
– В том, что они круты, и нам тоже следовало бы вступить в такое общество. Нужно спуститься под землю и выяснить, где они встречаются.
– Они нас не примут. Мы не интеллектуалы.
– Говори за себя.
– Ладно, я не интеллектуал.
– Возможно, мы привнесем то, чего им не хватает.
– Например?
– Веселье.
– Сомневаюсь, что они хотят веселиться. И потом, мне сегодня самому невесело.
– Ну, Бен Констэбл, это же идеальное стечение обстоятельств. Они не желают веселиться, и тебе как раз невесело. Я не сомневаюсь, что нас примут.
Человек, которого Томоми Ишикава называла ласковым прозвищем Наш Официант, подошел к моему столику. Волосы у него отросли с тех пор, как я был здесь в последний раз, поэтому я сначала сомневался, что это он, пока официант не обратился ко мне на английском (похоже, ему нравилось практиковаться).
– Извините, – сказал он.
– Здравствуйте, – поздоровался я с улыбкой.
– Дама у стойки просила кое-что вам передать.
Он поставил передо мной бокал красного вина и положил на стол сложенный листок бумаги.
Я посмотрел в сторону стойки. Возле нее стояли несколько человек, и никого я не узнавал (но это ни о чем не говорило).
– Какая женщина?
– Americaine. Вы иногда приходите сюда с ней.
– Где она?
– Ее давно здесь не было. Она попросила отнести вам бокал вина и передать листик, когда вы сюда придете.
– Листик?
– Этот листик. Этот. Я его потом нашел, – объяснил он, указывая на сложенную бумажку.
– А. Листок. Лис-ток.
– Лис-ток.
– Еще можно сказать «бумажка».
– Понятно.
– Когда она приходила?
– Давно. Зимой. С тех пор я ее не видел.
– Спасибо. Merci.
– Il n’y a pas de quoi [5] , – сказал официант и начал убирать со стола пустые бокалы.
Я взглянул на листок.
У меня кое-что есть для тебя, Б. К. Приходи туда, где мы болтали по вечерам. Целую.
Я сделал глоток вина и стал смотреть в окно со странным чувством – волнение, грусть и обида перемешались между собой. Возможно, пришло время перестать следовать подсказкам Бабочки. Я вовсе не обязан был пассивно принимать то, что не доставляло мне приятных ощущений. Ничего не стоило поставить точку, если я этого хотел (так я раздраженно сообщил самому себе). Я допил вино одним глотком, подошел к стойке, чтобы расплатиться, пожал руку Нашему Официанту, когда он проходил мимо, поблагодарил его и ушел.
Я поднялся по улице Менильмонтан и, когда подъем стал круче, почувствовал, как ноют ноги. Кто-то шагал позади меня, поэтому я быстро двинулся дальше, притворяясь, что мне не больно. Я зашел на маленькую булыжную улочку Ситэ-д’Эрмитаж, обнаружил лестницу, повернул налево и сел на бетонную тумбу. Показался какой-то человек, понял, что это тупик, и развернулся, чтобы уйти. Заметив, что я сижу на тумбе, он подскочил от неожиданности и быстро удалился. Я посмотрел ему вслед, чтобы убедиться, что он ушел. Не хватало только дождя. Был вечер, но не поздний. Не двадцать минут четвертого. Сюда я иногда приходил с Бабочкой, потому что ей нравилась эта улица. Она хотела купить здесь домик с садом. Я откинулся назад и стал смотреть на булыжники и сорняки в тусклом свете фонаря.
– Что скажешь, Кот?
Кот появился, огляделся и сел в паре метров от меня. Где тут место для тайника? Я встал и осмотрелся. Ни камней, ни ковриков у двери, под которыми можно что-нибудь оставить, ни земли, чтобы закопать сокровище. Я провел рукой по задней части бетонных тумб, которые мы с Томоми Ишикава использовали в качестве сидений, и позади самой маленькой почувствовал нечто знакомое. Скотч. Я безуспешно пытался его оторвать. Я порылся в сумке в поисках какого-нибудь острого предмета, но обнаружил только синюю ручку Бабочки. Я проткнул ею скотч и оторвал от тумбы полиэтиленовый пакет, в котором лежал коричневый конверт. На нем стояло мое имя.
Я был раздосадован. Какое неудачное место, чтобы прятать подсказки. Кто угодно, сидя на тумбе, мог обнаружить конверт, и лишь по счастливой случайности я зашел в бар и Наш Официант дал мне «листик».
Кот посмотрел на меня и поднял бровь, но вряд ли он имел что-то в виду.
– Пошли, – сказал я. – Если поторопимся, успеем на последний поезд.
Если ты Бенджамин Констэбл и ты читаешь эти строки, значит, ты действительно опытный охотник за сокровищами. Снимаю перед вами chapeau [6] , сэр.
Следующее сокровище сделано из золота. Мой Париж и твой Париж неоднократно пересекаются – может быть, мы приходили в одни и те же места разными путями и с разными сюжетами. Я предлагаю тебе фрагмент истории, по поводу которого мы некогда не сошлись во мнениях. Понимаешь, о чем я говорю?
Сокровища в этой части маршрута ведут одно к другому, и, если ты будешь следовать подсказкам, тропа уведет тебя далеко, в один из моих миров, который мы исследуем вместе, и я охотно полюбуюсь, как ты предаешься радостям охоты за сокровищами. Я представляю, как ты рыщешь в поисках подсказок, ведущих к награде. Некоторые сокровища больше связаны со мной, чем с тобой, но, надеюсь, в тайниках, Б.К., ты найдешь вещи, которые сочтешь красивыми, и они доставят тебе удовольствие. А если и не удовольствие (чего я не исключаю), то в крайнем случае, возможно, что-нибудь вдохновит тебя написать несколько заметок или даже целую книгу. (Не то чтобы я считала, что ты нуждаешься во вдохновении – просто я соскучилась и хочу оставить часть моей души на бумаге, с тобой. Ты простишь меня, Бен Констэбл? Я не жду, что простишь, но надеюсь, что мне удастся вызвать на твоих губах улыбку.)
С любовью,
Бабочка
Кот встал и перешел на другую сторону комнаты, подальше от меня. Я хмуро взглянул на него, достал записную книжку и черную ручку.
Дорогая Томоми Ишикава, никакой радости я не испытываю. Ты исчезла без объяснений, оставив смутные и невероятные подсказки, ведущие к кровавым, тревожным историям. Ты решила, что они меня позабавят? Я должен радостно смеяться, читая о твоих разрушительных похождениях? Почему ты не оставила что-нибудь приятное? Почему не подумала, что это может показаться грустным и странным? Почему ты вообще так мало думаешь о том, как я буду себя чувствовать? Наверное, умирая, ты утратила ясность мысли. Если бы я выбирал для тебя смерть, то сделал бы по-другому. Я бы попытался сделать твой конец счастливым и приятным. Я бы хотел быть рядом, когда ты умерла. Думаю, я сумел бы оказаться полезным. А когда ты бы умерла, я бы тебя отпустил, чтобы ты стала воспоминанием. Возможно, я бы сохранил что-нибудь на память, какую-нибудь вещицу в качестве сувенира, но и только; крошечную безделушку, которую я любовно хранил бы. Я не желаю быть наследником всей твоей писанины, которую ты из тщеславия не выбросила. И она кажется мне слишком ценной, чтобы от нее избавиться. Черт.
Я злюсь, Томоми Ишикава. Ты, кажется, разработала грандиозный план с целью потратить мое время и втянуть меня в опасные переделки. Я не хочу идти по следу, не хочу, чтобы надо мной витал твой дух. Да, и вот еще что: какого черта я делаю в папке «Мои мертвые»? Ты и меня хотела убить? Ну спасибо. Я и правда думаю, что лучше нам проститься.
Бен
Итак я вступил в переписку с мертвой, под наблюдением воображаемого кота. Можно ли назвать это эталоном психического здоровья? Но, черт возьми, я по-прежнему чувствовал себя достаточно адекватным и, если бы не возня с подсказками, был бы вполне доволен своей тихой жизнью. Мне не нужны приключения. Я люблю смотреть на облака и слушать уличный шум. Люблю выпивать с друзьями и болтать с незнакомыми людьми в барах. Люблю жить в Париже и быть иностранцем. Больше ничего не надо.
Настроение у меня изменилось, после того как я написал Бабочке. Я по-прежнему был расстроен и смущен собственной трусостью, но больше не злился. Я хотел понять. Хотел разгадать тайну и найти сокровище.
Я вновь посмотрел на письмо Томоми Ишикава. Что-то в нем особенно привлекало внимание. «Следующее сокровище сделано из золота. Я предлагаю тебе фрагмент истории, по поводу которого мы некогда не сошлись во мнениях. Понимаешь, о чем я говорю?»
Да. Я включил компьютер, открыл папку «Мой Париж» и стал просматривать названия файлов в поисках чего-либо знакомого – и нашел. Файл под названием «La Goutte d’Or» [7] . Читать я не стал, не было нужды. Так называется один из районов Парижа. Я знаю его лучше, чем Томоми Ишикава, поскольку раньше в нем жил. Мы с Бабочкой не сошлись во мнениях насчет этого названия: она считала, что исторически оно происходит от золотистого вина, которое делали тут много веков назад, а моя версия, возможно, представляла собой просто городской миф. Я вырвал ответ Бабочке из записной книжки, сложил вместе с письмом, сунул в конверт и положил на все возрастающую груду вещей, связанных с ней. Потом я пошел спать.