ВЫСШЕЕ БЛАГО

Тем утром я встал сам не свой. За окном атмосфера серая, жуткая хоть и по календарю обещают начало весны. По правде говоря, в этом богом забытом месте погоду, как не старайся, не угадаешь, можешь лишь предположить, что она будет слишком не хорошей или очень плохой и вероятнее всего окажешься прав в обоих случаях. Да, солнце здесь нас чествует редко. Несмотря на это, я пробудился завсегдатаем, все так же встал с жутко неудобной кровати, занялся утренним приготовлением своего тела к новому дню, отзавтракал и неизменно приступил к работе. Кое-что все же заставляло меня улыбаться: надежда, что теплилась внутри; освещала этот тусклый и гнетущий пейзаж.

Меня грела мысль о предстоящем переезде, и признаться уже много дней я прибывал в хорошем расположении духа только благодаря ей: этой ненавязчивой идее. Не то что бы жизнь здесь мне осточертела, совсем нет. Скажи я так и то стало бы чуть ли не самой большой ложью в моей жизни, страшным плутовством. Все же здесь существование весело, молодо и пьяно, тут полно молодых студенток, друзей, воспоминаний, да и мой карман достаточно набит деньгами, чтобы жить припеваючи, веселиться и ни о чем не думать. Все в этом городе близко и знакомо, однако я хочу большего, хочу туда, где ещё лучше. Гонюсь за высшим благом, стремлюсь в больший город. В нем мои амбиции вырастут в раза три, а тои в четыре, и я смогу добиться многого, если не всего. Я уверен, что добьюсь, иного и быть не может, и труд, кой мне необходимо будет применить, окажется лишь в радость. Так тому и быть.

Скорей бы уж этот вопрос разрешился, скорее бы закончились все приготовления, прошел, наконец, переезд, что как не крути всегда тяжело, и я смог приступить к чему-то значимому, важному, быть может, делу всей моей жизни.

Жду не дождусь того дня! Я заработаю много денег, ещё больше чем есть у меня сейчас и в том обрету счастье и успокоение своей души. Мои руки станут развязанными, я смогу делать поистине то, что захочу и тем самым стану не победим. Не понимаю, как можно жаждать иного на нашей то планете?

Да и ещё раз да! В моей жизни все чудно, ничто не гложет меня, ничто не может изменить ход событий. Я принял решение и что может мне помешать на пути его осуществления? Ничто и никто - ни единая душа. Никогда и вовек.

Бреду на кухню, сгорбив свою спину, шаркая тапками по омерзительно грязному полу. Беру кружку, что позаимствовал некогда у отчего дома, насыпаю в нее растворимый кофе и примерно две чайные ложки сахара, однако размешиваю огромной; столовой, вливаю кипяток из старого чайника и... Вздыхаю.

Мои каждодневные радостные и столь яркие мысли о предстоящих начинаниях и сопутствующих им успехам и удачам нечто все же омрачает и делает это на протяжении уже вот нескольких месяцев, а именно все то время пока я планировал сию затею.

А я себя как последний дурак обманываю! И всех еще вдобавок пытаюсь в том разубедить.

Она.

Да, препятствием на пути к вечной жизни стоит женщина.

Как и во всех популярных романах, биографиях известных личностей, главные камень преткновения - это дух женщины, что блуждает в жизни каждого мужчины. Так же оказалось и в моем бренном существовании. Вот только как это расценивать? Подобно препятствию, новому испытанию иль все же счесть наградой и помощью во имя великой цели? Не знаю. Да и вопрос извечный, почти философский, а у меня нет времени на подобные глупости. Я не могу так рисковать и не стану, будь даже во мне то великое чувство, имя коему любовь.

Сегодня она возвращается в этот город, ненадолго, так же, как и я, однако уже поздно вечером она будет ко мне ближе, чем утром, примерно на 250 км. От этого и мысли мои омрачились и перестали быть столь радужными.

Признаюсь, я ждал её и скучал, чтоб я при этом не говорил прямиком ей иль другим. Ведь не просто так она меня привлекла, неспроста всколыхнула нечто внутри меня, не от безделья заставила за собой ухаживать. И пусть я сопротивлялся, был порой подонком: холодным, слизким мерзавцем, все же я привык к ней и её заботе. Мне нравились объятия этой женщины и запах исходивший от её непомерно тёплого тела. Меня забавлял ее смешной хвостик, искусно собранный где-то сверху из волос, кои были столь коротки, что большинство мужчин могли бы с ней посоревноваться в длине шевелюры. Мне нравилось с ней засыпать, но еще больше я любил пробуждения с ней и даже то как она тихо убегала по утрам, будто мышка, это я тоже любил безмерно, хоть временами сие и выводило меня из себя. Однако это не любовь, нет! Я уверен в том. И все же я её жду, и на ближайшие пару дней у меня припасены некие планы на её счёт.

А если правду матку рубить, то это нужно закончить. Я должен оставить её в прошлом и заняться тем, что важно для меня, мы должны поставить точку. Попросту обязаны. Во имя счастливого будущего и моего успеха.

Мы много мучили себя, не имея возможности все выяснить, ссорились, не понимали друг друга. Она злилась, негодовала и в том, несомненно, была моя вина, ведь я не давал ей определенности, не брал ответственности и не вступал в официальные отношения. И возможно ее можно понять и простить ей злость, однако эту женщину нужно оставить позади или иначе я никогда не смогу выбраться, сделать рывок и взлететь ввысь, как бы пафосно сие не прозвучало. Это жертва, которую я должен вознести богам для того, чтобы получить все. И я заплачу цену без труда.

А все же я её жду. Сердце почему-то бьётся чаще, лишь от представления о предстоящей встрече. И улыбка, не бог весть откуда, озаряет меня, а ведь я только лишь представил ее с теми милыми хвостиками и сверкающим блеском на губах. Я соскучился по лицу, хочу взглянуть ещё раз и насладиться красотой ее неотразимых домашне-карих глаз.

Отлаживаю работу в сторону и беру телефон в руки, пожалуй, обнадежу солнышко своим присутствием ещё ненадолго, она не обидится, и возможно, напротив, будет благодарить. Договариваюсь о встрече, делаю это настойчиво, как и раньше, в то время, когда у нас все было ещё очень хорошо и только начиналось. Вижу, как она, спрятавшись за свой щит злобы и безразличия, все же со скрипом соглашается. Выходит, отчасти, грубо и не вежливо, но я уверен, что иначе она не поступит, попросту не сможет, и придёт на встречу. Я знаю, что получу от неё желаемое, то, что хочу: тепло, внимание, заботу, ласку и ненавязчивые поцелуи. Все возьму всего лишь за свою улыбку, что более похожа на ухмылку, чем на искреннее и неподдельное чувство.

И вот мы условились. Я заберу её на железном четырёхколёсном коне из-под самых дверей дома и отвезу ужинать в уже наскучившее, но самое приличное место в городе. И пусть идти от нас каких-то 100 метров, я все же заеду, открою ей дверь, посажу на заднее сидение и отвезу, чтобы, в конце концов, сесть рядом, обнять за талию и прильнуть к шее, чтобы вновь побеседовать о чем-то непринуждённом и ощутить на одежде запах её духов, которые в знакомстве со мной она от чего-то поменяла.

Все будет так как я того пожелаю. Эта мысль согрела душу и осветила мои мысли, как та, о предстоящих успехах, и я, как и каждый день, как и всегда уселся за работу в приподнятом настроении духа, ожидая неистово вечер где-то глубоко в душе. Ведь сегодня я прикоснусь к победе, к своей Виктории.

***

Вечер наконец-то наступил, и я как-то даже не понял, тянулся ли мой день иль напротив пролетел подобно вспышке, однако я дождался того мгновения и вот уж впопыхах натягивал одежду. Модником я не был никогда и особой страсти не питал к каким-то определённым тряпкам, но и совсем уж плохо не выглядел. Да, таланта к стилю не было, и вкусом тоже навряд-ли я обладал, однако я знаю того, кто имел к этому страсть. 

Руки невольно сами потянулись к вещице, что некогда она подарила. Я вновь улыбнулся. Нужно не забыть прыснуть на себя пару капель парфюма, хочу сегодня произвести на неё впечатление, желаю всем нутром, дабы все прошло идеально, не глядя на то, что это одна из наших заключительных встреч. Железный извозчик уже ожидает меня и время указывает на то, что и дама ждет, и я спешно влетаю в обувь и наспех надеваю куртку, чтобы хоть немного спастись от этой непогоды. Мгновение и я в машине, ещё минута и мы вывернули со двора, 5 секунд и машина останавливается у её дома. И как же все-таки мы были близко все это время, считай в шаговой доступности, странно, что лишь сейчас я обеспокоился этой мыслью.

Я вижу её. Стоит на крыльце. Слегка изменилась с момента нашей последней встречи, обличена в длинный плащ изумрудного цвета, и я невольно вспоминаю, как больше месяца назад, она советовалась со мной об его покупке. На плече тёмная сумка, которую я тоже видел в её сообщениях, но помниться совершенно проигнорировал и не придал должной важности, а ведь она и правда смотрится на ней шикарно. Та же стрижка, непозволительно короткая, а, впрочем, я повторяюсь на сей счёт. И ничего не поделаешь, эффект от этой женщины сногсшибателен, и я прослыл бы полным идиотом, если не признал столь очевидной вещи. Даже сейчас, когда она просто ступает в сторону машины с слишком хмурым видом, прохожие и жильцы этой коммуналки оборачиваются и гледят ей вслед, готовые свернуть свои головы. Мужчины с восхищением и вожделением, а женщины с нескрываемой завистью и злобой, будто её харизма – это преступление иль грех.

Я вышел из машины и как обычно открыл для неё дверь пассажирского сиденья. Она подняла свой взор на меня и я, наконец, взглянул в черноту её глаз. В ночи её взгляд пробирает до дрожи, холод, что исходит от них, способен отрезвить ужасно пьяного и почти бессознательного человека. Бледность её кожи на столь идеальных скулах контрастировала на фоне тёмных волос и нагоняла лёгкий ужас, будто из старых хорроров на меня глядел безжалостный убийца. И все же я знал.

Это все напускное, не настоящее, я смог увидеть в этом чёрном шипящем котёнке непомерно добрую душу, способную любить и отдавать всю себя. А эта спесь, всего лишь хитиновый покров от жестокости столь несправедливого и неидеального мира.

С моего лица все так же не сползала та самая ехидная ухмылка, и я уж пожалел, что сел спиной к ней подле водителя, а не рядом, так мне хотелось видеть её и пусть даже в ночи и пусть под искаженным искусственным светом. Я хотел.

Доехали мы в считанные минуты, и бьюсь об заклад, в её голове прозвучала мысль о том, что это совершенно ненужный пафос и лёгкая прогулка не испортила бы нам вечер, а лишь сделала его интимнее. Быть может она и была бы права, выразись таким образом, однако это позерство от чего-то было необходимо. Зачем? Я не знал, а разбирать и вовсе некогда, ведь мы доехали.

Я расплатился с нашим извозчиком, а мышка уж выскользнула из машины и все так же покорнейше ожидала меня, однако кое-что все же было по-другому, об этом я подумал уже после. А сейчас я был опьянен своей победой и выпрыгивал из железного зверя, все так же сияя и увлекая её в заведение, что святилось маяком в непросветной ночи. Она же в свою очередь совсем не улыбалась, ни один мускул не шевельнулся на столь дивном личике. Мы медленно направились в сторону входа, и я дежурно поинтересовался:

– Как добралась? Как дорога? – и не сказать, что это был столь важный для меня вопрос. Да, я совсем не о том хотел спросить, однако деваться некуда. С чего-то же нужно начинать, особенно осознавая неизбежный конец.

– Благополучно, вашими молитвами, Пахом. А все же дорога дальняя посему несказанно тяжела, – её манера выражаться всегда поражала меня. Поражала и заражала, а ещё немного восхищала. Возможно, я даже завидовал ей и немного презирал за её непередаваемую любовь к книгам, ведь самого меня к ним не тянуло от слова совсем.

За всем этим последовала ненужная болтовня, в основном моя. Сам не заметил, как пристрастился посвящать её в свои жизненные мелочи и неурядицы, запуская немного в жизнь, при том, умудряясь игнорировать её собственную. Да, я негодяй и не горжусь этим, но сейчас я в эпицентре внимания, в не плохом заведении с прекраснейшей женщиной. Я на высоте с победой в руках.

– Чего хочешь? Пить, есть? – этот вопрос уж был не столь бессмысленным в отличие от предыдущих, он интересовал меня не понарошку. Она была непозволительно худа, хоть и являлась обладателем невероятного тела, ценителем коего я стал, от этого мне все время хотелось её накормить. А она от чего-то в моем присутствии ела очень мало, временами и вовсе не притрагивалась к снасти.

– Нет аппетита, а вот от чего-нибудь крепенького я бы, пожалуй, не отказалась и в двойных дозах, – наконец хоть капля задора прозвучала в её голосе.

– Солнышко, я не хочу тебя напоить сегодня, – и почему я все так же сияю во всю возможную улыбку?! Она же на моем слове "солнышко" посмотрела взглядом, который доселе мне был не известен, от чего ухмылке пришлось исчезнут с моего лица.

Что произошло? А вместо этого:

– Что будешь пить?

– Ничего крепче пива здесь нет, поэтому мне как обычно, – проговаривая эти слова она, сняв свою сумку, села на мягкий диван у нашего столика.

– Темное нефильтрованное или крафтовое, как бумага, я помню – проговорил я и направился к стойке заказов, попутно снимая куртку. Заказав всего и побольше в надежде, что моя птичка хоть что-нибудь съест, я направился к нашему пристанищу на сегодня. Улыбка опять просочилась наружу. Достигнув цели, я вновь удивился, уже в который раз за этот вечер. И вдруг понял, что все-таки было не так.

Моя мышка всегда была в делах и с телефоном почти не расставалась, постоянно с кем-то связываясь и кому-то отвечая. Сейчас же его не было видно, даже на столешнице оказалось пусто, я совсем не видел его, а сама Виктория сидела неподвижно, подперев ладонью подбородок и смотрела отрешенным взглядом куда-то вперёд, флегматично при этом моргая. А впереди была лишь стена.

Я как обычно хотел сесть рядом с ней, однако сейчас не решился и против плана приземлился напротив неё. Теперь нас разделял целый стол, что непозволительно много, но мне хотелось понять, что происходит с моей наградой. Пару мгновений она даже не обращала на меня внимания, хотя я уже присутствовал здесь, совсем рядом. Однако вскоре она перевела взгляд. Бог ты мой, неужели...

– Знаешь, мне вот уже какую неделю мерещится, что кто-то наблюдает за мной. Ощущение чьего-то тяжёлого взгляда на затылке покоя не даёт, – безэмоционально. Я понял, ей было плевать на чей-то недобрый взгляд, она, как и я не хотела дальнейшего разговора, избегала бы и встреч, но мы не виделись больше двух месяцев и её нутро скучало. Не хотеть и хотеть. Как такое возможно?

– Может ты устала? Наверное, работала все это время как обычно, вот и привидится всякое, – я такой же, я тоже не хотел этого разговора. Совсем.

– Нет, это другое. То не недобрый взгляд, не злость иль зависть, это нечто другое. Что-то старое и очень сильное, оно пробуждает во мне древние, забытые богом и эволюцией страхи и инстинкты.

– А не ты ли мне говорила, что у человека нет инстинктов?! – пусть лучше такая болтовня, чем разговор о том, что нам не суждено быть вместе, и видится – мы совершенно точно не сможем. И что будущего у нас тоже нет, и совместных фото не будет, и свадьбы, и детей.

– У человека нет, им движут лишь рефлексы и страхи, а у остальных есть, и у тех, кто был до нас, возможно, тоже, – она немного оживилась, и как раз принесли наш заказ, а я все же был уверен, что дело совсем не в страхах.

– До нас никого не было, – надеялся пошутить в своём духе, но она не оценила этого жеста и даже не взглянула на меня, лишь залпом усушила пол бокала хмельного напитка. Ей тяжело. Я вдруг отчетливо это понял. И все же нужно начинать.

– Виктория...

– Молчи. Я знаю, о чем ты хочешь поговорить, не за чем об этом. Мы все выяснили ещё месяц назад, пусть и на расстоянии, однако говорить тут не о чем. И я знаю, что это встреча одна из последних, – таких глаз у нее я ещё не видел. Господь со мной, не приходилось. Гнев вперемешку с болью, отчаяние и борьба за жизнь, все переплелось в объятиях и наложило отпечаток в её столь прекрасных очах.

– Скажи мне, чего ты хочешь? – сам не знаю, зачем я это спросил.

– Ты хорошо знаешь, чего я хочу, не раз уже задавал мне этот вопрос, и я тебе не первый раз на него отвечаю, однако могу ещё раз произнести, мне не сложно. То, чего я хочу, ты мне дать не можешь, – это она о семье, сыне, которого так хотела назвать Марком, близком человеке рядом и простом людском счастье. Я ведь это все знал, почему же сейчас так тяжело это слышать вдруг?!

Тем временем на входе образовался некий переполох. Люди и прежде сновали повсюду от столов к стойке и обратно, заходили и входили, но сейчас было нечто иное. Вбежал мужчина и остановился посреди залы, его внешний вид был безумен и не вписывался в современные реалии, он будто сошёл с книги времен средневековья и походил на нищего, одетого в рванье.

– Жрете тут? Да?! А знаете ли вы, что есть те, кто голодают, буржуи. И несчастную монету бродяге пожалеете, а в тёплых "заведениях" готовы пачками ассигнации выкидывать, – вскричал сумасшедший. Изо рта высвечивались гнилые зубы и один златой, грязные волосы, висевшие сосульками, доходили ему до плеч, а из глаз цвета неба сочился необъятный гнев.

– Успокойтесь, уважаемый, и давайте покинем помещение, – проговорил ему официант за стойкой. Он был отрезан от безумного, их разделял барный стол и когда тот двинулся к выходу в дальний угол зала, дабы выбраться, мнимый нищий достал из неоткуда оружие.

Люди ахнули и поддались лёгкой панике, однако не двинулись с места, ведь бежать было некуда.

– Сиди на месте и не вставай, – тихо проговорил я Виктории и встал из-за стола, собираясь направиться в сторону мужичка. Виктория успела схватить мою руку и сжать твёрдой хваткой, почти смертельной.

– Сейчас не время играть в героев, дама не оценит этого жеста и её внимание уже поздно завоёвывать, – проговорила она второпях с настоящим испугом в глазах. Я улыбнулся ей, моя девочка волновалась, значит, не безразлична ко мне, а это подпитывается моё нутро победителя.

Я все так же ступал ему на встречу с жаждой убийства в глазах.

– Стой на месте, дурак, а то пристрелю, а смерть такого сопляка смазливого как ты меня отнюдь не скрасит, – и откуда у него столько нахальства. А я, ох как не люблю таких людей и сейчас как никогда уверен в своих силах.

– Мне не составит труда переломить твою шею, на равных, когда положишь железку, – это было правдой, я слыл крепким парнем и давно занимался борьбой, этот старичок не был мне противником.

– Со смертью шутить вздумал парень?! С чего бы мне отказываться от своего преимущества в лице оружия?! Делаешь вид, что не боишься?! Но я вижу, что ты трус, каких свет не видывал! Настолько жалок, что горе твоей бабы чутно во всю залу, – с этими словами он подходил все ближе ко мне, злобно скалясь и глядя своими голубыми глазами точь-в-точь такие же мои.

– Откуда ты знаешь, что она несчастна, ты ж её даже не видишь, урод – руки так и чесались, но его оружие останавливало и пробуждало тот самый страх смерти, о котором мы только что говорили.

– Тут не надо быть пророком, такие как ты все просирают, по глазам видно, что ты сам не знаешь, чего хочешь, а своим эгоизмом губишь всех вокруг. В кого же ты такой? Неужто в мать? – на этих словах я, рыча, стремительно рванул к нему.

– Стой, сука, – крикнул мужичок, – эта пуля была не твоей.

И выстрел раздался, но почему я его не почувствовал? Разве не должно быть боли?

Я опустил свои глаза, красные от гнева и увидел то, что на веки перевернуло мое нутро и жизнь.

Затылок Виктории и её тело, заграждающее меня от выстрела, медленно стекало вниз по мне, а в груди ровно посередине зияла алая дыра, коя стремительно разрасталась. Когда она успела выскочить со стола? Какого черта сунулась опять в мужскую разборку?

– Виктория! Солнце...- ловил её я и бережно укладывал на кафель. На заднем фоне слышны были крики безумца, возня и борьба всех мужчин за обладанием огнестрельного оружия. Кому-то в итоге удалось его отобрать, а остальные безжалостно скрутили старца, ломая ему руки, но я этого всего не видел, гнев как рукой сняло. Перед глазами была лишь она. Медленно и тяжело дышавшая, ещё больше бледнеющая и глядящая на меня все тем же взглядом в коем стало отражаться ещё кое-что.

– Что ты наделала? Зачем полезла? Скорую! Срочно! – крикнул я позади себя. Кому? Не известно.

– Похоже, это и правда конец, – пробормотала моя мышка, и лицо её исказилось, на глазах проступили слезы.

– Ты что такое говоришь, дуреха?! Сейчас приедет помощь, мы опять покатаемся как в первую нашу встречу, тебя подлатают, а потом мы поедем домой в постельку. Ну, ты чего? Держись! – мой голос изменился и больше походил на истерику, а из глаз начали падать огромные слезы, но я не замечал этого. Перед глазами застыла ужаснейшая картина, которая ещё долго мне снилась впоследствии.

– Так ведь нет никаких нас, – с болью в голосе проговорила она, борясь с чем-то.

– Не говори так, не сейчас, все у нас хорошо будет.

– Не будет, – тяжёлый вдох и кашель, – ты так стремился уехать и хотел пренебречь мной. Я никто в твоей жизни и никогда не была кем-то больше.

– Виктория, это не правда...

– Это правда! Мы могли бы быть вместе, если бы ты этого хотел и вариант имелся, но у тебя другие планы по завоеванию мира, другие взгляды на высшее благо и я в них лишняя, – она угасала на глазах, силы стремились покинуть её, и с каждым словом она становилась слабее и начинала говорить тише.

– Молчи, не говори ничего, все не так, – я истерил как ребёнок

– Всё так. Прости, что появилась в твоей жизни, прости ...

– Замолчи!

– Извини, что полюбила тебя, – её рука потянулась к моему лицу и холодные тонкие пальцы коснулись моей щеки, после чего полетели вниз. Её глаза закрылись, а из груди вышел последний выдох.

Я тряс её, трогал, бил по лицу, она не явила миру своих глаз. Её мимика разгладилась и приняла спокойный вид, будто она уснула и видела блаженные безмятежные сны. Но я должен был видеть её глаза, я должен был вкушать её злость и недовольство. Я хотел, чтобы сегодня она меня целовала, ласкала и рассказывала, как мягка моя кожа. Она должна была быть живой и тёплой!

В зале раздался крик, скорее всего, он был моим, а люди с сожалением смотрели на нас, на неё... в последний раз. Все внимание вновь было на ней, моя девочка эффектна, но более не жива.

Я действительно все просрал, а главное её... мою Викторию.