ВЫСШЕЕ БЛАГО

Раздался звон будильника, я открыл глаза и удивился, что в комнате так темно. На потолке отблеск уличного фонаря. Неужели я завёл будильник столь рано? И который вообще час? В груди была тяжесть, а в голове отчего-то ныло, я обернулся к краю своей кровати, дабы отыскать источник звука и взглянуть на часы, а все же что-то было не так. Диван...

Я вдруг вспомнил, что он был сломан и так как сейчас не разлаживался, и я им перестал пользоваться в качестве ложа, однако сейчас он был цел как тогда, когда я ...

Медленно я повернул свою голову на другой бок и увидел темную макушку, спрятавшеюся под грудой одеял. Она! Она лежала спиной ко мне как раньше, её тело колыхалось от ровного дыхания, она была жива. Боже, неужели мне это все причудилось?! Это был лишь сон! Она жива! Однако диван...

Да, черт с этим жалким куском мебели, она рядом, и я могу прикоснуться к ней, возлюбить вновь. Я повернулся на правый бок и придвинулся к её теплому телу, сгреб её в объятия и уткнулся носом в ложбинку на затылке. Как же вкусно она пахла! Я не верил самому себе, что она тут, рядом. Послевкусие жуткого сна ещё витало и во мне, и в комнате, а тяжесть в груди не сходила, хотя я испытал истинное облегчение. Моя рука, как и всегда, коснулась её живота, места, что прямо под грудью. Я выдохнул, но почувствовал – что-то было не так.

На её миниатюрном теле, прямо под моей рукой было что-то холодное и мокрое на ощупь, я поспешно отдернул руку и увидел, как мои пальцы окрасились в тёмный и переливались под светом уличного фонаря. Даже в сумерках, я понял – это была её кровь.

Сердце вновь стало биться чаще, дыхание тоже участилось. Я вскочил на кровати и стал будить её.

– Виктория! Виктория! – но голоса не было слышно. Как бы я не старался, как не пытался закричать, у меня ничего не выходило, слова комом стояли в горле и лишь в голове раздался неистовый крик. Я колошматил её, пытался пробудить ото сна, но она не реагировала, и тогда я развернул её тело, переложив с бока на спину. И снова увидел картину...

Закрытые глаза, рана от пули, мертвецкое лицо - бездыханное тело. Она вновь была мертва. Нет!

Я забился в панике, хотел позвать на помощь, но не мог, я метался по комнате, квартире, но перестал осознавать, где я и что я такое. Тяжесть в груди нарастала, а головой завладела паника. И вдруг все поплыло пред глазами и исчезло.

Я открыл глаза и увидел дневной свет. Я все в той же комнате, но сплю на кровати, что перетащил из другой комнаты из-за неудобств сна на сломанном диване. Было утро – 8. Я проснулся раньше будильника и был весь мокрый, как хлющ, и от чего-то до ужаса холодный. Такое со мной бывало и прежде, однако, не в сопровождении кошмаров. Сердце билось и его звон невыносимо отдавался ужаснейшим стуком в ушах.

Протерев глаза, я сел на кровати, тяжесть в груди не унималась, а лишь возрастала, причем с неистовой силой. Сон, что поначалу казался раем и избавлением от земных мук, в мгновение ока превратился в сущий ад. Она была жива, вновь тепла, приятна, её кожа источала так мною любимый запах. Будь у меня такая возможность, я бы запечатлел его навеки в самом себе, но такого блага ещё не придумали для смертных. И вот она мертва, и вскоре будет гнить в земле, кормить червей своим несметно богемным телом. Её нога не ступит более по старому проспекту, не явит миру она свой облик. А я буду жить. Жить и наслаждаться всеми прелестями, просыпаться день ото дня и вдыхать воздух, делать то, что хочу, что могу, то, что надо, а она – нет. Это до ужаса несправедливо, так не должно быть. Вот уж второй день мой дом в трауре, второй бесов день я просыпаюсь, а мою душу гложет вина, второй день я не могу выкинуть её из головы.

Как я мог вообще иметь в себе возможность поселить в себе мысль о том, что могу расстаться с ней на веки вечные, с чего я вообще это выдумал! Ведь и раньше, ещё в пору, когда мы только лишь познакомились, уже тогда я не мог, как прежде взирать на других женщин. Они стали олицетворять собой мерзость, лишь их присутствие вызывало во мне тошноту и приступ рвоты, они были грязью, гнилью, что очерняло мою жизнь. И как я мог срастить в себе эти две противоположности, совершенно противоречившие друг другу: любить её и бросить её.

Любить?

Я снова уселся за свою работу, но дела от чего-то прежде почти летевшие в гору сейчас шли из рук вон плохо. Неужели в жизни моей начала ползти чёрная нить? Или я себя накручиваю и на ход вещей влияют мои мысли?!

Как бы то ни было, я должен на время уехать, я обязан присутствовать на её похоронах, не могу поступить иначе. Родные моей девочки уже забрали тело из этого города, дабы отвезти его в отчий. Всех домочадцев я не застал, однако мне удалось поговорить с её матерью. Женщина, столь же маленькая, что и моя Виктория, с непередаваемой болью в очах, с мокрым от слез лицом, сердечно просила приехать, намекая, что того хотела бы её дочь и мол это станет последней данью в её честь. И женщина была права, я и сам было хотел спросить разрешения присутствовать, но не знал, как задать этот вопрос, как будто не имел на то никакого права. А после того как в коридорах морга я увидел на столько искаженное страданиями лицо её матери, и вовсе опешил и не мог молвить и слова. К счастью, мудрая женщина все разрешила самостоятельно и можно ли это обозвать счастьем?! Посему я должен там быть, я хочу...

Мне будет тяжело с ней проститься, даже невозможно, но я не могу не приехать. И пусть мне предстояло преодолеть более двухсот километров, не присутствие было бы кощунством и полным неуважением к покойной.

Боже, как чудовищно звучит это слово, особенно по отношению к моей Виктории.

Я постарался сосредоточиться на работе и схватиться за нее все с тем же пылом как прежде, однако все было тщетно. Лишь моргая, и на долю секунды оставаясь в темноте, пред глазами стояла та самая картина и вид её уходящего духа.

Её глаза, слезы... то, до чего я её довёл.

Она умерла с болью в сердце, с мыслями, что человек, которого она любит, не выбирает её. И тем не менее, зная это ещё до того, как переступила порог злосчастного заведения, она, совершенно не раздумывая, закрыла этого человека своим телом. Она, немедля прыгнула в омут и заключила сделку со смертью, в обмен на мою жизнь. А я?! Как я мог помышлять, что смогу без неё? Как я мог выбрать себя? Что мне теперь делать без неё, без моего солнца, без радости, которой она несла за собой?

На глаза вновь набегали слезы и катились крупными каплями по щекам. Я совершенно не мог работать и, более того, отказываюсь это делать. Лучше соберусь в поездку. Однако мысли все равно не идут с головы, как бы я не старался, чтобы не делал, я не мог не думать об этом, попросту не мог забыть, у меня не было на то сил.

В теле жуткая слабость, я не выспался, но мне нужно ехать. Похороны завтра.

***

Трясясь неистово в автобусе до Г-ова – город, что ещё не был конечной точкой, но максимально приближал меня к ней, я, будучи уставшим, не смыкал глаз и без устали глядел в окно. По правде говоря, я боялся, даже слишком. Я знал, что она мне вновь причудится, как и прошлые две ночи. И я совершенно не ведал, сон будет хорошим иль бесчеловечным и как-то совсем не жаждал проверять. Однако путь был долгим и в веренице мрачных мыслей мои веки все же отяжелели, и я не смог с контролировать тот момент, как провалился в тяжёлый и беспокойный и не менее беспощадный сон.

***

Я выхожу из душного автобуса, на улице зима и ясно светит солнце, что редкость. Несмотря на мороз, я бегу к девочке, что ждёт меня здесь, неподалёку, мы условились встретиться и пообедать. Я признаться немного опоздал, и она наверняка уже на месте, но в том не было моей вины. Водитель, как назло, останавливался на каждой остановке, и на каждой из них кому-то непременно нужно было выйти. Я бежал, спотыкаясь и поскальзываясь, но настроение было приподнятое. Как я и предполагал, Виктория меня уже давно дожидалась. Я сделал заказ и тут же убедился, что эта настырная девчонка оплатила свой счёт. Её независимость и гордость иногда доводила меня до исступления и приводила в бешенство, но в тот же миг и отличало от множества других дам. Да, в современном мире редкость, если вдруг девушке ничего от мужчины не нужно. А ей ничего и не было нужно, кроме одного...

Я с бурчанием сел напротив неё. В дневном свете она ещё прекраснее, чудна, я бы даже сказал. Её карие глазки отражали в себе весь этот жуткий и безобразный мир, но в них он умудрялся стать от чего-то прекрасным. Её губы переливались и прекрасно гармонировали с новой модной рубашкой. Я не смог долго просидеть так далеко от неё и пересел поближе, на её часть стола. Мне нужно было обнять, и я обнял, вдохнул запах и вновь в моем мире все стало как надо.

Мы говорили о внезапно появившихся проблемах с моим здоровьем. Я не хотел её втягивать, считал: она не должна быть этим озабочена, желал справится сам. Но девочка все понимала и хотела помочь. От того была в курсе всех дел и из всех сил старалась меня поддержать. Это было дико для меня, но слишком приятно, чтобы вдруг взять и отказаться от этого. Забота переполняла её, была её преимуществом. Мне было хорошо с ней, спокойно.

Я встал, чтобы вымыть руки, в уборной я видел свою улыбку в отражении зеркала. Спешу обратно, хочу насладиться этим моментом. Однако, пройдя в залу по обратном пути, я увидел то, что на мгновение мне удалось стереть из своей памяти. Возле нашего стола лежало её тело, так же, как и в тот вечер, в той же одежде, в том же изумрудном плаще. Снова бездыханна. Мой мир потускнел в одночасье в очередной раз.

Я вздрогнул и распахнул глаза, автобус сделал остановку, что значило: полпути уже пройдено. Прилива сил я не ощущал от получасового сна, напротив, казалось, что на мне мешки возили. Я вновь натянул капюшон на свою голову и оперся на стекло. Не стоит даже глядеться в зеркало, чтобы понять: я выгляжу даже хуже, чем ужасно. Чувствую себя постаревшим на множество лет и ... обедневшим.

Делать нечего я продолжаю путь.

В город Г-ову я прибыл по назначению и сразу должен был перебраться в поезд до её города. Однако рейс задержали по каким-то неизвестным мне причинам, от чего было велено ждать и ещё раз ждать. И я покорнейше ждал, ведь моя Виктория того стоила. Почему я не сказал ей этого, пока она была жива?

Я сидел в большом зале ожиданий вокзала, люди сновали туда-сюда кто сонно, кто впопыхах, а за окном темнело. Полагаю, мне придётся просидеть здесь всю ночь. Хочу, но не могу спать. Голова тяжелеет, веки тоже, но я отчаянно буду бороться со сном. Теперь мне понятно негодование Виктории, когда она говорила, что я ей снюсь буквально каждую божию ночь. Зря, ей не верил, теперь же отчетливо внимаю. Не то чтобы я не рад, нет. Сны начинаются воспоминаниями о нашей с ней жизни, праздными моментами недолгого сосуществования вместе, но от чего-то каждый раз завершаются её неизбежной смертью. И я бессилен что-либо в том изменить.

Думаю, мне все же придётся сойти с ума. Мысли хаотичны, боль все в себя впитала, высосала из меня жизнь, планы. Вот о последних я и вовсе думать не мог. На кой черт мне вообще сдался этот переезд? Чего я искал в той столице и найду ли теперь? Нет!

Почему? Почему я не выбрал да хотя-бы вот этот город Г-ову, он так же велик, как и тот, в котором я искал счастье. И я мог бы быть рядом… с ней.

Болван! Она ведь мне намекала, подталкивала на эту мысль, не имея возможности сказать прямо. А я упёрся бараном, разрисовал себе некую идеальную жизнь! Будь я хоть капельку благоразумнее в тот день, подумай об этом раньше, она осталась бы жива. Мы не пошли бы в этот чёртов ресторан я оставил бы её, как и прежде у себя, укрыл одеялом и лицезрел мурчащего кота рядом, который бы улыбался глазами и источал любовь всем своим телом, так как знал, что нас ждёт целая жизнь впереди. Вместе.

Но мысль не пришла, она мертвец, а я жилец, у коего внутри огромная дыра, что ведёт прямиком в могилу, в которую скоро её заточат.

Бог мой, как же печальны были её глаза в последнюю минуту...

***

– Можно те?

– Какие?

– А нет, лучше те: синие, – глаза мои разбегались из стороны в сторону, я не знал, что делать и от того паниковал, выводя продавца из себя.

– Молодой человек, вы уж определитесь, какие цветы брать будете, а то так мы до упаковки никогда не дойдём! – злилась, но по-доброму, я это видел и начинал капризничать еще больше, будто ребенок.

Я в цветочном, выбираю ей букет. Без понятия, какие она любит, совсем не знаю её вкусов, но уверен в одном, что эта спонтанность сейчас столь же необходима нам, как воздух. В конечном итоге я выбрал ромашки, крупные, синего цвета. Лишь после мне довелось узнать от Виктории, что название им вовсе не ромашки.

До упаковки мы все же добрались. И тут мной охватила ещё большая паника, какая подойдёт, что же делать?! Я попытался связаться с Викторией, чтоб ненавязчивыми наводящими вопросами выяснить её предпочтения. Опыт в этом у меня был, признаться, я уже так делал, и получалось отнюдь не дурно. Она не ответила на мои зовы, была занята экзаменом и мне пришлось в панике действовать нашару.

И вот мгновения мук прошли, и я уж выходил с копной синюшных ромашек из цветочной лавки. Я представлял её удивление от столь неожиданных действий, однако долго тешить свое самолюбие не удалось, так как я опаздывал на автобус в город, где жил сам, в город, где была и она.

Да, утро задалось суматошным, но я был полон сил. И вот, наконец, я на месте, жду её неподалёку от дома с букетом ромашек. Погода ужасная, но радует душу момент. Как вдруг я вижу вдалеке её красный шарфик, как маяк иль знак беды...

Я был прав, она шокирована, но не нужно быть искусным менталистом, чтобы увидеть и понять – ей приятно. Глазки блестят, бегают и ручки, такие худенькие, подобно ей, тянутся обнять меня. Сие мгновение стоит своего.

Однако все меняется, весь цвет картины в миг, когда я вижу рану на ее груди, все ту же дыру. Опять.

Переведя взгляд снова на лицо, мне уже не сыскать того сияния в глазах, лишь холод, безжизненность и застывшую боль. Она снова труп, пусть и на ногах.

Оказывается, я снова провалился в сон с тяжёлым сердцем. Случайно. Попросту устал.

***

Жизнь вдруг превратилась в кошмар и даже во сне не сыскать мне покоя, пристанища. Что же вдруг сталось со мной? Не способен человек вынести столько треволнений всего лишь вдвое суток, это смертельно. Я будто сам тянусь за ней в могилу и при том совсем не сопротивляюсь.

Спать нельзя! Ни в коем разе! Ещё один подобный сон я попросту не переживу и всажу себе пулю в лоб, не имея притом пистолета.

Принимаю решение пройтись, не уходя слишком далеко от вокзала, о рейсе и отправке его в ближайшее время все так же ничего не известно. А так как я один и совсем не местный я попросту не знаю других способов добраться дотуда, хотя, как я понял, нужный мне город очень близко.

Ну, и поделом мне. Это отмщение за все те мысли, что клубком змей ютились в моей голове, то из-за чего моя девочка погибла. Я заслужил это и смиренно готов понести наказание, даже если на то потребуется вся моя жизнь. Я отдаю свою, обрекаю на вечные муки душу, в расплату за её кончину.

Смогу ли я оправиться? Удастся ли все же пережить это? Сейчас сие мне кажется совершенно невозможным и даже не глядя на то, что многие утверждают, мол, время лечит. Меня же оно от чего-то пока лишь калечит, и забыть те глаза мне никогда не удастся. В этом я уверен вполне. Придётся мучить себя всю жизнь.

Выйдя из здания, в котором круглосуточно есть люди, я остановился у входа. Город и правда большой, это слышно и видно из-за бешеного движения даже ночью. Она была права, когда говорила, что он такой же как тот, в который я стремился перебраться, разница лишь в их статусе. И я ведь мог согласиться переехать сюда, не будь таким остолобом и эгоистом, и тогда она была жива, счастлива, она сосуществовала бы вместе со мной пусть лишь только по выходным. Я бы получил все то, что так хотел, инфраструктуру, большой город и возможности, а ещё женщину, любимую женщину. Но из-за моего тщеславия, из-за неспособности брать на себя ответственность я потерял вмиг все и разом. Нет ни города в моей жизни, нет ни человека.

Я увидел вывеску цветочной лавки. Она была невзрачной, но свет и краски так и манили к себе в эту жутко неспокойную ночь. Усталой походкой, сгорбившись, будто кланяясь земле, я шёл покупать ей цветы: синие ромашки, которые она уже никогда не увидит.