ВЫСШЕЕ БЛАГО

Наконец-то я в поезде. Из-за какого-то происшествия на железнодорожных путях движение в сторону моей девочки все было заблокировано. Мог бы добраться на другой железяке, но что здесь что, и чем при том является, я не знал, от чего и действовал по чётко обозначенному маршруту мамы Виктории. Она же меня и направляла все это время, но узнав об отложке рейса, я не стал её беспокоить лишний раз. Феклисте Дорофеевне и без того сейчас приходится нелегко, ещё хуже, чем мне, я полагаю. Однако сейчас, сидя в вагоне с букетом цветов и мрачной миной, я жалею, что не осмелился потревожить человека. Я уже задерживаюсь и могу основательно опоздать на ритуальную церемонию, а допустить подобное – значит проявить неуважение к Виктории ещё раз. Лучше бы мне позвонить и приехать заранее, чем действовать по своему мнимому плану и в конечном итоге не попрощаться с ней должным образом.

Опять я допустил чудовищную ошибку по отношению к ней и опять камнем преткновения является моё "удобство". В голове звучат ее слова «высшее благо». То зачем я гнался и то, что сейчас мне противно.

Высшее благо только тогда хорошо, когда оно не соприкасается с чужим благом. Если это происходит, твоё благо становится страданием, разочарованием и наказанием для другого. И тогда, это уж не благо, а гордость и тщеславие, которое в моем случае переросло в преступление и повлекло за собой смерть.

Голова тяжелеет из-за недосыпа и вдобавок ко всему тяжелейшей ночи. Глядя на синий цвет ромашек, я нехотя уснул и снилось мне нечто.

***

Я в доме, не в том, что проживаю сейчас, в другом: большом, уютном, но, даже несмотря на то, что ранее я не видел сего пристанища, я был уверен в том, что он мой. Я работал, истерил, как обычно, поливал грязью недалёких людей, но в душе было тепло и лéгко. Состояние души, которое отныне мне было не ведомо, кое я бессовестно утратил, а возможно никогда и не обладал им.

В доме было чисто, убрано, на красивом тёмно-коричневом диване ютились маленькие подушки и до боли мягкий плед. Напротив него на стене весел телевизор, большой, модный, а вокруг во все стену стоял книжный шкаф полностью уставный соответствующим содержимым с какими-то безделушками в виде статуэток. Все было не так, как я привык жить, все было лучше и комфортнее и мне это нравилось. Мужчина, то бишь я, так не замораживался бы, значит здесь орудовала рука женщины, причём с отменным вкусом.

Раздался звук поворачивающегося в замочной скважине ключа и вслед в комнату влетели голоса. Один из них я узнал. Это был голос Виктории, за звуком последовала и она сама. В дверном проёме комнаты появилась её чудная головка с неподдельной искренней улыбкой – такой я на ее лице еще никогда не видел, не доводилось. За ней последовал ещё один человечек: маленький, резво перебирающий ножки и так же лихо улыбающийся.

– Маркусь, беги здороваться к папе, – проговорила черноголовка и маленький человечек стремглав ломанулся ко мне, тяжело неся свое тело в объёмном зимнем одеянии.

Мой сын?

Я поймал крошечное тельце и усадил к себе на колени, его голубые глазки смотрели прямиком в мои. Они такие же, как и у меня, точь-в-точь. Я помог ему снять шапку, варежки и куртку оставив лишь кофточку и комбинезон. Из-под головного убора на меня подивились тёмные волосы юноши, такие как у неё, точь-в-точь.

Ребёнок что-то щебетал, рассказывая истории из детского сада, а я смотрел и не мог надивиться. Он – наша смесь, самое чудное сочетание. Носик и улыбка Виктории, глазки и ушки явно мои. Он похож и на неё, и на меня.

Я прижал ребёнка к себе. Он пах невероятно.

И вот в комнату влетела моя летучая мышка, в чёрном одеянии, но светиться и искриться добротой. Она подошла к нам, и ребёнок потянулся к ней на ручки.

– Уже рассказал папе историю, как проучил задиру? – Виктория держала его легко и без особого труда на своих руках.

– Да, мам, но папа все молчал, он, наверное, устал сегодня на работе. Давай приготовим его любимый рулет?! – они совсем не обращали на меня внимания, смотрели только друг на друга и если это не картина истинной любви и счастья, то я совсем ничего не понимаю в жизни.

– Любимый рулет? – ехидно спросила Виктория, сопровождая речь лисьим взглядом, – а это не тот самый, что ты съел на прошлой неделе, не оставив нам ни кусочка?

– Ну, мам! Он вкусный... с молоком.

– Ладно, сделаем папе рулет, но только ты оставишь нам к чаю немножко.

– Конечно, – и с этими словами ребёнок вырвался из рук и побежал куда-то вглубь дома. Виктория, проводив ребёнка взглядом, обратила взор на меня.

– Был тяжёлый день? Устал? – боже, как я мог устать, сидя дома. Нет! И пусть я работал.

Неужели это правда? Неужели мы семья?

Мышка примостилась ко мне на коленки и одарила самым тёплым взглядом и самой бесподобной улыбкой. Я не верил своим глазам и потянулся с осторожностью и страхом, боясь, что этот сон закончится, так же, как и все предыдущие, а этого я никак не хотел. Мне попросту необходимо было насладится этим мгновением ещё чуть-чуть, самую малость.

Казалось, что я в раю. И как я мог желать чего-то другого? Что может быть лучше этого? Я глупец, раз решил, что лучшее это деньги.

И вот я тянусь руками к её телу, почти ощущаю тепло кончиками пальцев, но она... растворяется, исчезает, будто кто-то её стёр отсюда. Голос ребёнка тоже стих, да и сам дом будто потускнел, из него ушёл весь свет, уют. Все погибло вместе с ней. А я...

Я остался совершенно один в полупустом сумеречном доме, будто в тюрьме, в гробнице.

Проснувшись, я оглянулся дабы вразуметь, где же я – все так же в поезде, мчусь в сторону кошмара наяву. Сколько ж я спал? По тяжести ощущений, как будто целую вечность, часы же говорят, что не более 15 минут. Напротив меня все так же покоятся ромашки, ничего не переменилось за это время, лишь моё состояние стало ещё паршивее.

Однако соврал, прямо по курсу появился человек, седовласый слегка полноватый старичок, одетый, что странно, по самому изысканному вкусу. Видимо подсел на одном из остановочных пунктов. Но я не думал, что люди, выглядящие как он, пользуются таким приземлённым транспортом, старец явно походил на тех, кои обладают гаражом собственных машин, ну или просто человек со страниц классического романа.

Он не глядел на меня, уткнулся носом в бумаги, что держал в руках, периодически лишь поправляя маленькие круглые очки. Я тоже вскоре перестал его разглядывать и уставился в окно, вновь погружаясь в болото своих страданий. Меня быстро всасывал ворох мрачных мыслей, а мужичок был спокоен и не глядел на меня – утопающего. Не глядел, но я как будто чувствовал его взгляд.

"То не недобрый взгляд, не злость иль зависть, это нечто другое. Что-то старое и очень сильное, оно пробуждает во мне древние, забытые богом и эволюцией страхи и инстинкты" эхом прогремело в моей голове голосом Виктории. В тот миг мне казалось это странностью, звучавшей из её прелестных уст, но сейчас я, кажется, понял, о чем она говорила и, боюсь, простыми людскими словами мне не удастся описать то, что почувствовали даже кости.

– Девушке цветы везёте? – проговорил старик, все так же, не взирая на меня, но глядя прямо в глаза.

– Девушке, – я сам испугался своего голоса: замученный, испуганный, будто эхо из преисподней.

– Ей понравится, дамы любят цветы, хотя ваше поколение от чего-то стремительно игнорирует сей факт.

– Вы правы. Я нынче жалею, что не носил ей их чаще, – это было правдой.

– Ничего, главное, что мысль такая вас посетила, а времени ещё навалом, задарите цветами, чтоб сама попросила прекратить носить их.

– Боюсь, что уже нет... Не попросит, – и вот он вновь мне напомнил об ужаснейшем, что могло сдаться с человеком.

– От чего же? Неужели букет прощальный и символизирует расставание?

– В точку, – я болезненно выдохнул, будто выдавливал эти слова, что также были истиной.

– Есть время передумать пока едете, сами ведь сказали, что хотели бы задаривать, так попробуйте, воплотите и все изменится, – голос его серьёзен, отречен, ему совсем не важен наш разговор.

– Букет действительно прощальный, но не, потому что я хочу ее бросить, а от того, что она умерла, – замер, перевернул листы и вновь в них уставился. Все ещё не смотрит на меня.

– Вон оно как! – выдохнул старик. – Мои соболезнования, мой юный друг. Такие молодые, а мрут как мухи. И кто-то ещё умудряется верить, что проживёт вечность, – усмехается. Да как он смеет сводить все в шутку?! А, впрочем, какое ему дело до чужой смерти, моей скорби ему не понять, осуждать не за что.

– Я тоже таким был пару дней назад, но жизнь решила преподать урок. И по правде говоря, да, я тогда думал оставить её, навсегда. И зачем я вам это говорю? –  взаправду зачем, наши проблемы совершенно не нужны другим, этот закон бытия даже я знал.

– Ничего, я все понимаю, – лжет. – Думали оставить? Значит, бросить? – и как ему удаётся и беседу вести, и без конца рыться в своих бумагах.

– Да, бросить, – эти слова дались мне тяжело, с очередным вздохом.

– Но верно не успели этого сказать вслух.

– Не успел, к счастью. Хотя она об этом знала, оставалось лишь произнести слова.

– Что ж видимо вы сильно желали расстаться с дамой и сильно хотели чего-то ещё: не могли сделать выбор.

– Не мог, точнее мог. На тот момент я был уверен в правильности своих деяний, но от чего-то слова в разговоре не шли с языка. Не мог решиться произнести это.

– Ну, Бог сделал выбор за вас, облегчил муки - раздалось как гром среди ясного неба, после чего: – Он дал вам возможность осуществить задуманное и убрал с пути преграду. Вы должны быть рады.

– Рад? Как можно радоваться смерти человека, любимого человека! – он просто смешон! Соболезнует, но столь цинично, что даже меня коробит.

– Ну вы ведь не любили, не лгите. Возлюби вы по-настоящему, не возникла бы мысль оставить её в прошлом, однако решение было иное и выбор пал не в ее пользу. Жизнь просто облегчила вам бремя.

– Это слишком жестоко с вашей стороны, не находите? Говорить такие вещи.

– Бросьте, это правда, и вы сами прекрасно то знаете. Вы все равно бы бросили девушку в тот вечер.

– Откуда вы знаете, что был вечер?

– Предположил. Все самое хорошее и плохое в делах любовных происходит именно вечером.

Я замолчал, ничего не смог ответить: ни опровергнуть, ни подтвердить. Я ведь и правда шёл расставаться с ней, я хотел оставить её в былом во имя будущности своей, а по итогу остался ни с чем. Какое уж там благополучие? Я даже спать не могу нормально! Какая к лешему работа, зачем мне эти деньги и что мне делать в новом городе, как жить без неё?! Как в целом существовать с этим распятьем на спине?

– Вы верующий? – вновь раздалось в вагоне, под стук мчащегося поезда.

– В бога? Отныне никогда, – я был зол, слишком разгневан. На него. На себя.

– В вас говорит боль, не разум, – все так же медленно перебирает свои бумаги, чем несметно меня раздражает.

– Бог не справедлив, настала моя очередь проявлять скепсис.

– Не верно. Во многом люди виноваты, не он.

– Почему он тогда допустил смерть лучшего из своих творений? – до одури банально, но вопрос и вправду насущный.

– Он её не убивал.

– Но и не спас.

– Вы тоже её не спасли, значит ли это, что и вы не справедливы?

– У него по более возможностей, чем у меня, да и в целом, на кой он допустил такую ситуацию?!

– Бог иль дьявол приложил к сему руку, мне не известно. Однако свершилось то, чего вы пожелали.

– Ещё раз повторяю, я не желал её смерти! Уясните уже, наконец.

– Да? Тогда зачем её на неё обрекали?

– Не обрекал...

– Вы отказались нарочно от любящего сердца, тем самым подписали приговор на вечные страдания и истинные муки на земле, вы самолично прибили её без ножа. А бог лишь избавил девчушку от этого и заодно вас от непосильной ноши.

Я заплакал.

– Вы бы хотели вернуть её? – прорезал воздух голос старца в очередной раз неожиданно.

– Что? - переспросил я, не веря своим ушам.

– Будь у вас возможность предотвратить смерть Виктории, вы бы предотвратили?

– Откуда вы ...

– Отвечайте на вопрос, Пахом.

– Я уже не предотвратил ее смерть, значит, у меня не было такой возможности.

– А если бы вдруг сталось так, что вы могли бы исправить это недоразумение, чем бы вы пожертвовали? На что смогли бы пойти?

– Если бы это стало реальным, я бы заплатил любую цену, – вопрос материального, прайс мне безразличен, я бы отдал любые деньги и в этот раз я не лгал даже себе.

– Чем именно вы смогли бы пожертвовать во имя её жизни?

– Всем, о чем бы только попросили.

– Я услышал то, что желал. Вы приехали, Пахом.

Я повернул голову к окну и увидел, что старик был прав. Я приехал. Подскочив с места, я взял свои вещи, букет и ломанулся к выходу. Когда же я поднял голову, чтобы спросить у мужчины, откуда он знает моё имя, я не увидел никого на седушках, что были против меня. Он исчез.

Как такое возможно? Неужто мне привиделось? Я явно схожу с ума от недосыпа и записываю себя в психи, а прошло лишь два дня с четвертиной. Если сейчас начались галлюцинации, то, что будет потом?

Я выскочил на перрон. Взглянув на время, сердце вновь екнуло: я страшно опаздывал. Феклиста Дорофеевна сбросила адрес погоста, куда, судя по всему, они уже направлялись. На вокзале меня встретил брат Виктории, её рыжее чудо как она его обзывала, в моменты тоски о нем. Подросток сухо поздоровался со мной и повёл к парковке, где нас ожидало такси. Взобравшись на сидения и тронувшись с места, он сказал:

– Поедем сразу туда, они уже тронулись. Может, ещё нагоним. Вещи оставишь там, в машине на которой мы приехали, – он ведь совсем ещё юноша, однако, как скорбь ожесточила его?! И особенно ко мне. Феклиста Дорофеевна уже дала мне понять, что мне не очень-то рады в их семье, они были в курсе происходящего между нами и естественно не одобряли мои поступки, но такова последняя воля Виктории, как говорила она. От этого мне позволили попрощаться с ней.

Доехали мы вскоре, но не моментально. Кладбище находилось за городом. И я оказался в опочивальне мертвецов. Выглянуло солнце, провожая мою девочку и мы, подоспев вовремя, направились за носильщиками гроба.

Людей было не много, кто из них, кто я не представлял, но средь скудного количества лиц смог разглядеть маленькую знакомую женщину. Она направилась в мою сторону, от её лица скорби мне почти поплохело и неистово захотелось кричать.

– Здравствуй, Пахом. Ты припозднился, её уже заколотили, но не волнуйся, я ей сказала, что ты приедешь, – для матери она не умерла, Виктория ещё живёт в её сердце, существует и дышит. Как же плохо...

– Спасибо, Феклиста Дорфеевна. Благодарю, что позволили проститься с ней.

– Пойдём, прощайся. Но после похорон не убегай мгновенно, останься на минутку и дождись меня. Мне нужно с тобой переговорить.

– Конечно, Феклиста Дорофеевна, – о чем она хочет поговорить со мной, я не представлял, но отказать не имел ни возможности, ни желания. Это ведь её мама.

Все произошло быстро, слишком быстро.

Яма.

Железный крест.

Её фото, на котором она улыбается и которое я никогда не видел.

Лакированный гроб.

Грустные лица в чёрном, а плачет только Феклиста Дорофеевна.

У всех в руках цветы, венки и полное непонимание происходящего. Я ещё тоже не до конца понимал, но капюшон натянул на голову, чтобы никто не видел моих влажнеющих глаз.

Почему к ней пришло так мало людей? Почему никто не убивается по ней?

И вот она в яме, все по очереди бросили горсть земли в дыру. Я тоже. Дрожащей рукой.  А потом её закопали, завалили грудой песка и возложили это дело грудой венков с цветами. Феклиста Дорофеевна упала на колени и из груди ее раздался истошный крик. Я, возложив ромашки у самого креста, сел рядом с мамой Виктории. Мои утешения не помогут, более того я никто и быть может и вовсе тот, кто забрал её дочь, не предотвратил смерть. Я плакал, так же, как и она, но тише. Мне больно было видеть её страдания, и я не мог не смотреть против себя, ведь тут под землёй она. Та, что только была живой и та, что вдруг стала трупом и уже разлагается.

Феклисту Дорофеевну поднял с колен, по всей вероятности, её муж, брат Виктории стоял поодаль с глазами красными от слез. Гости сего мероприятия уже разошлись. Я тоже поднялся и провел взглядом уходящую скорбящую мать. Она оборачивалась и тянула руки к могиле. Я же, не сдерживая слез, окинул взором табличку:

"Ш. Виктория Савватиевна

Родилась... – Умерла ..."

Склонив голову, я последовал за всеми к выходу из погоста, навсегда запечатлев эту картину в своём сердце.

***

– Спасибо, мой хороший, что пришёл, – ласковым голосом проговорила мама Виктории, но я видел по глазам, что её разрывает изнутри. Ужаснее нет ничего на свете, чем потерять ребёнка родителю.

– Как я мог не прийти, Феклиста Дорофеевна.

Мы сидели в какой-то забегаловке неподалёку от их дома, меня уже ждал человек, кой не потрудится отвезти меня обратно домой. Эта маленькая хрупкая женщина обо всем позаботилась, и теперь я понимал, откуда у Виктории была эта независимость.

– Я не отниму много твоего времени, оно у нас ценно. Я только хотела отдать тебе это, – она протянула ладонь и положила на стол предо мной серебряную цепочку с кулоном. Ту самую, что я некогда подарил Виктории. Непонимающим взглядом я уставился на женщину. Она вновь плакала, но сдерживала свои истеричные порывы, однако уверен: женщина была готова рыдать.

– Я знаю, она хотела, чтобы мы похоронили её вместе с этой висюлькой. Дуреха, носила её не снимаючи, даже с трупа нам её передали, представляешь? Смерть встретила с ней. Но я не смогла исполнить этого желания, не согласилась похоронить их вместе. Знаю, она точно бы этого желала, – женщина замолчала, утирая слезы, но вскоре продолжила: – И пусть она мне будет сниться и гневаться, я потерплю, но это отныне твоё. Ты был причиной её слез, она все два месяца перед смертью проплакала. Прогоняла нас и не давала помочь, убивалась из-за тебя. А ведь знаешь, она была сильной девочкой у меня, но тебе продалась вот за эту и гроша не стоящую безделушку. Не хочу, чтобы и там ты мучил её, пусть спит спокойно, а цацку забери, – последние слова она произнесла с гневом.

– Я прошу прощения...

– Не утруждайся. Вы молодые, дела любовные не простые, в это я не лезу: ваше дело, но я тебе никогда не прощу ее смерти. Она страдала из-за тебя и померла подле тебя, а ты будешь жить. Так и живи счастливо. Проклинаю тебя сим. А блестяшку выброси, коль не нужна. Не хочу, чтоб она искала её в нашем доме, а она придет, я знаю.

С этими словами Феклиста Дорофеевна ушла не попрощавшись. Мне был не чужд её гнев, я его внимал и понимал. Я так же бы стал винить себя на её месте, я и виню.

В руках блестел серебряный предмет. Она взаправду его не снимала, полюбила с самого первого дня как я ей его подарил. Цепка всегда была на ней, я помнил это. Глядя на ее, я накрыл лицо руками и дал волю вновь откуда-то взявшимся слезам.