Фирст Эрнестович
Самый нелёгкий день за последние как минимум две тысячи лет. Давненько я никуда не выбирался, ещё дольше не искал зародышей. Свет в доме отключили, сижу пред свечой, как и тысячу лет назад, когда о люминесцентных лампочках лишь только мечтали.
Это все проделки Людин. Думают, что испортив нам жизнь, они смогут подчинить себе самые высшие существа в пищевой цепи этой планеты, но не тут то было. Тот факт, что вампиры приняли обет о неприкосновенности человеческой расы, ещё совсем ничего не определяет. Отнюдь, зря люди расслабились и решили позабыть, что мы сильнее их, бессмертнее и это лишь незыблемый минимум, кой мы можем себе позволить. И чтоб Людины от лица человечества не воротили, чтоб не вытворяли, мы, не глядя на закон, могучее их. И у нас кончается терпение, в этом я вас уверяю.
Раздался стук входной двери, после чего последовал гвалт мужских голосов и топот, как от лошадиного стада. Видать Элим и Троадий вернулись. Щебечут во всю и, даже пройдя ко мне в залу, не затыкаются, чем несказанно треплют мои больные нервы вот уже сто с лишним лет.
– Хватит болтать, остолобы! Выкладывайте, что у вас и немедля! – видя моё недовольство, оба юнца вздрогнули и прекратили свои каждодневные распри.
– На самом деле у нас не много. Вот! – с этим коротким объяснением сути вещей, Троадий выставил передо мной четыре маленьких предмета с бордовой жидкостью.
– Да, не густо, – выдохнул я и взял первую из них.
– Так и задачку вы задали, Фирст Эрнестович. Где ж найти такого, чтоб и с жаждой убийства в глазах и непомерно добрым и благородным сердцем, – я их уже не слушал, был занят тем, чем вот горел уже двадцать с лишним лет: найти достойного носителя вампирской души, древнего существа, древнейшего из всех, что в нас.
Почему я не мог взять любого из смертных? Ну, во-первых, сей чести не каждый достоин. Люди бывают мерзкие и гадкие, а вампир существо выше человека, он уж априори должен быть лучше. Это правило негласное, придумано мной, но пока я не давал промахов в выборе зародышей для души мыши.
Да, вампиры смертны и порой даже внезапно смертны, что бы там вы не прочли о них. Все дело в чудище, древнейшем создании, что подселяют к человеку. Если сущность вампира приживается в человеке, и они находят согласие, то тело обрекается на вечную жизнь, но лишь до того момента, пока вампир в нем не решит, что время носителя истекло. Такое случается редко, однако бывает. Чаще все же вампир отторгает носителя на моменте подселения.
За тьму тьмущую лет мне так и не удалось понять, по каким критерием вампир избирает себе носителя, но факт остаётся фактом. Не каждое тело может стать вампиром, отнюдь не каждое.
Сейчас я в поисках особого экземпляра из людских душ, оно мне нужно не для забавы, а для того, чтобы установить мир, так давно утерянный на нашей стороне жизни. Для сего я готов пожертвовать самой древней вампирской душой, той из которой все и пошло, то из которой начались мы.
Отведав первую каплю крови, я разглядывал человека, коему она принадлежала. Этой способностью обладал каждый из наших особей. Человек, что предстал предо мной был млад, не дурен собой, умен. Первый студент на своём потоке в университете, пользуется несметной популярностью у женщин и... Раз в неделю захаживает в тир. Раньше в стрелялки рубился, но сейчас, решив, что негоже завидному парню в игрушки забавляться перешёл на настоящее оружие.
И все. И более ничего.
В голове его до безобразия пусто, хоть и учится отменно. Мысли только об одном, как девчонку склеить да на пары встать после бурной ночи. Мерзость! Фу!
Быстрее хватаю другую колбу, может хоть тут что путное попадётся.
Бог ты мой! А тут и вовсе ребёнок! Да и какой – сирота! Обижают мальца в приюте, а он не скупиться на сдачу. И сердце жестокое, кровь тёмная, густая, невкусная. Ох, падший ангел, но не тот, что мне нужен. В нем нет благородства, и по венам его не течёт сострадание.
Третья колба влилась в моё горло уже машинально. Там меня ждала юная дама, будущий военный. Сильная, смелая, но до одури глупая. Во рту появился неприятный привкус, кровь у людей нынче отвратительная. Иль это я уж отвык от дикой жидкости и привык к донорской крови, где вместе с алой жидкостью в пакеты заливается ещё и грамм эмпатии. Злой человек добровольно не станет жертвовать кровью, даже если ему позарез нужны злотые. Тут же люди далеки от этого, их кровь грязная, вся измазана проблемами, слабостями и грехами.
Четвертую не стану пробовать, спрошу у этих глупейших экспертов, от чего они избрали из миллионов именно их.
– Что в четвёртой?
– Врач больницы, спасал всю жизнь людей, но с возрастом пришёл к тому, что страстно ненавидит род людской. Они ему осточертели, он их презирает. От операций отказывается последние пару лет, боится, что под скальпелем изрежет невинную душу, – скороговоркой проговорил Элим.
– Вы что, олухи, ещё и сумасшедшего мне сюда притащили?! – я был вне себя от ярости, а более от их непомерной глупости.
– Его душевные страдания нам показались интересными.
– Интересными? Душевные страдания у всех свои и все интересы, но вы так и не поняли кого именно я ищу! Дурни! – я бросил в них весь их собранный урожай с полей человечества.
– Сами бы попробовали найти! Фирст Эрнестович, так у людей не бывает. Чувства, что вы нам изрисовали – это два разных конца. Жажда убийства и благородство, – жалобно защищался Элим.
– Да, эти чувства не могут существовать в человеке в равных долях, что-то всегда должно преобладать, – поддакивал Троадий. Что ж мне делать с этими баламутами.
– Не могут! Не могут! У вас на все ответ «невозможно», а в определённые моменты жизни..., – я выдохнул и попытался успокоить свои бедные нервы: – Мне нужен люд, который желая смерти другому, искренне и безоговорочно все равно пожертвовал бы своей жизнью ради него.
– Так уже не делают в наше время, – серьёзно проговорил Троадий.
- Да, человечество подурнело за последние две тысячи лет, но неужто не сыскать нам и одной благородной души во всем этом многомиллиардном мире душ? – спросил я.
– Не сыскали. Благородство есть у них, но оно искажено. Люди уже не жертвуют собой искренне, этому всегда сопутствует корысть и тщеславие. Видели бы вы как они гордятся после своими деяниями, самому стало бы мерзко, – и я верил Троадию. Он был самым старшим из этих двоих и сейчас стался правым как никогда.
– Верно, мой дорогой друг. Однако я похоже смог отыскать такую душу.
– Смогли? – их мордочки зашевелились и по очереди уселись за мой круглый, покрытый старой скатеркой стол.
– Смог, – я встал со стола и обычной своей манерой начал излагать свою мысль, по обычаю прохаживаясь по комнате.
– Наткнулся на девчушку случайно, в городе Г-ову. Она выбирала книгу в магазине. Её взгляд был отреченным, и я сразу смекнул, что человека нечто гложет, рвёт на части. Я решил проследить за ней. Девчонка, как бы то ни было банально, болела от любви. Ну, не кривитесь. Ей и без того в жизни доставалось не мало, это я разведал после. Несмотря на то, что болела такой никчёмной болезнью, вела она себя доселе мне не известным образом. Её негодование становилось непомерной злостью и агрессией, она как будто источала ненависть, но в серьез на людях это никак не сказывалось. Она могла шутить, смеяться, жить полноценной жизнью, но слишком близко никого не подпускала. И когда оставалась одна, её просто съедала злоба и она мечтала о смерти обидчиков и всех, кто был рядом. Я всеми своими старыми фибрами, всем существом вампирским ощущал в ней этот гнев и жестокость. Однако повторюсь, никогда, ни-ког-да она не причиняла кому-либо боль.
– Интересный случай! Но как такое возможно? Совместить в себе любовь, эмпатию и жуткую ненависть в придачу.
– Возможно. Такое случается, когда ты хотел бы стать хорошим человеком, но жизнь тебя мнет в грязь. И чтобы выжить, приходится медленно превращаться в ничтожество.
– Но девушка... Это же девушка?
– Да, Виктория.
– Но Виктория упорно сопротивляется этому и пытается найти нечто хорошее в людях, однако в то же время и дьявол лезет наружу.
– Правильно, Элим.
– Что ж, мы нашли то, что искали. Куда нужно явится по её душу? – вскочил Троадий.
– Попридержи коней. Девчушка умерла на днях.
– Как же так?
– Фирст Эрнестович, вы же сказали, что сыскали душу, а она уж погребена давно! Как это понимать? Обратить мы можем только живого.
– Во-первых не давно, а два дня назад. Во-вторых, из свежего трупа мы можем сделать вампира.
– Но это ведь басни венского леса, легенды из замка Дракулы. А Дракулы, я вам напомню, никогда не существовало, – проговорил Троадий.
– Дракулы может и не существовало, но был человек, от которого после пошли легенды и прозвище. Его мышь мы и подселим ей.
– Влада Цепеша?
– Да.
– И это не выдумки? Его мышь и правда существует?
– Существует и мне пришлось знатно попотеть, чтобы отыскать её.
– Фирст Эрнестович, а если не выйдет? Если этой мыши не нужна благородная душа, если напротив чудовищу нужно будет такое же чудовище.
– Мне ничего не остаётся, как понадеяться, на то, что два чудища смогут договориться. И свято верю, что человечность Виктории и в этот раз сможет победить.
– Но тут не просто чудище и демон, тут древнейшее существо, зло... То, что существовало до нас, что будет существовать и после, мы бессильны против него.
– Ты прав, но у нас нет выбора. Дела наши обстоят все хуже. Людины уже во всю стараются взять над нами власть и сделать из нас зверушек в клетке. Поговаривают о том, что они уж хотят обуздать наше бессмертие, самим сделаться вампирами. И пусть бы и играли в свои игрушки, мнили из себя царей и непревзойденную власть, мы то вечны, однако их деяния порой доходят до абсурда. Даже моя душа выходит из себя и требует расплаты.
– Фирст Эрнестович, ты же не хочешь перебить их всех?
– Типун тебе на язык, балбес. Я для того и ищу благородную страшную душу, чтобы мы наконец смогли запугать их и показать, где их место в пищевой цепи.
– А как она умерла? И как мы осуществим ритуал продажи человека, в нашем случае тела? – мои птенчики переглянулись.
– Вот теперь вы нужные вопросы задаёте, юноши, – я усадил свои старые как мир кости в мягонькое кресло и начал свой рассказ: – Умерла по-простому, героически я бы даже назвал, закрыла собой любимого. Да хватит вам кривиться! Минуту назад, до того, как трагедия достойная Шекспира свершилась, она люто ненавидела и презирала свою любовь, желала ему смерти. И вот что мне было интересно, несмотря на то, что мысли ее были жестоки, она все равно прыгнула под пулю, заграждая его, того, кого любит и ненавидит всем сердцем. Однако это еще было не самым странным, она понимала, что случилось и отдавала себе отчет, что погибает, аль все равно она как будто не хотела умирать – любила жизнь, но при том и не страшилась смерти, даже ждала её. Отсюда, дети мои, вопрос: как такое, черт подери, возможно?
– Не могу для себя этого понять, зная не многое и опираясь лишь на ваши слова, она для меня соткана из противоречий, и я уж страшусь того, какой вампир выйдет из этого человека.
– Я с упованием слушал каждую ее мысль и по сему не вмешался в момент смерти, хотя собирался, ведь это рушило все мои планы, – это было сущей правдой. Я понимал, что происходит в том злополучном заведении, однако ее поступок, как и доселе мысли, стались для меня абсолютной загадкой, посему я положился на волю, дав девчонке умереть, чем несказанно усложнил себе жизнь, а все же удостоверился, что такой представитель нашего вида, нам явно не навредит.
– Так все же, кто продаст тело?
– Тело нам предоставит её несостоявшийся герой сердца. Я виделся с ним сегодня, он подавлен, смерть девушки, которую он не ценил сломила его. Он близок к безумию. Я думаю если ему дадут хоть малейшую возможность на то, что Виктория будет жить, он и душу дьяволу продаст за это.
– А если нет?
– Тогда действуем по старой схеме и обрабатываем мать. Всему вас учить нужно! – я вновь сел за свой стол.
– Значит так, Троадий, принеси мне ещё свечу, бумагу и перо, я отправлю письмо нашему Ромэо. А ты Элим, бери золото и ступай относить дань этим кровопийцам, да не забудь поторговаться, как ты умеешь.
– Как? Опять? Мы ж на той неделе относили!
– Относили и вот опять неси! Эти твари участили взносы, теперь мы должны им не раз в месяц, а раз в неделю.
– Жизнь вампира с каждым днем становится невыносимее. Скорее осуществляйте задуманное, Фирст Эрностович, я же выполню все, что только от меня потребуется, будьте в том покойны.
– Аминь, но покой нам уж даже присниться не может. Увы и ах!
– Не жизнь, а сплошные муки и разочарования, как я был глуп, когда молил бога о бессмертии! – и я вновь подписываюсь под каждым словом моего мальчика Троадия. Он прав.