Исаак
Посреди бескрайней пустоши сидел маленький светловолосый мальчик. Обняв свои колени руками, он нервно качался на месте, бросая свой тревожный взгляд из стороны в сторону. Иногда всхлипывая носиком, мальчик дрожал. Пока он дрожал в своей вспотевшей белой рубашечке под действием давящего пустынного зноя, колебания его тела перебирали колечки металлической цепи, скованной вокруг его хрупкой шейки. Цепочка держала на себе плоскую деревянную табличку, на поверхности которой было аккуратно выцарапано лишь одно слово: "Исаак". Чего же боялся ты, Исаак? Что могло испытывать твою душу? Мальчик всë трясся, прижимая к себе ноги так, будто он хотел сжаться до состояния крохотной точки. Учащëнное дыхание явно не свидетельствовало о его спокойствии. Он настолько отчаянно пытался ухватиться глазами за проплывавшие мимо него чëрные воздушные шарики, что могло легко показаться, будто он хотел разом следить за каждым из сотен бесконечных тëмных пятен на фоне голубого небосвода. Увы и ах, надменные округлые фигуры безнаказанно плыли над ним в небе, опасно сталкиваясь друг с другом, потираясь друг об друга. Нечто совсем нехорошее намечалось. Того и гляди могли лопнуть. Ну не могли же шарики просто так испытывать себя на прочность, заставлять бедного Исаака с ужасом следить за каждым из них? Мальчик хотел встать с сухой каменной почвы, дабы ухватиться за хоть один шарик, удержать его рядом с собой. Тонкие верëвочки так же плыли вокруг Исаака, пока тот следил за движением самих шаров. Там, высоко над такой крохотной фигуркой одного мальчика, они казались чем-то недостижимым и внеземным, отчего какие-то там их ниточки утекали от Исаака, подобно порывам степного ветра. Сверкающий в лучах палящего солнца, такой засушливый и безмятежный, он не приносил покоя или трепета в душу - всего лишь нагонял тоску и уносил поминутно жизнь. Капля за каплей, мальчик всë больше чувствовал жажду и песок в горле. Было проще не двигаться, чтобы этот проклятый поток воздуха наконец уже унëс такую маленькую, беззащитную жизнь.
И тут, Исаак услышал хлопок. Лопнул один из шариков. Грохот взрыва окатил всю пустошь, отдаваясь поначалу эхом в пространстве, чтобы затем вцепиться мëртвой хваткой за дрогнувшее в тот момент сердце мальчика. Этот звук пронзил тело бедного Исаака собой как копьë, омывая ребяческой кровью своë безжалостное остриё. Взгляд устремился в безжизненную почву, рухнув вместе с недавно поднятой головой. Одна трагедия тогда случилась. Всего одна, и еë хватило, чтобы существование Исаака изменилось навсегда. Оно наполнилось страхом, горечью и ненавистью. Все эти чувства скапливались плотной, неподъëмной массой, падавшей затем на пустынную плоскость, умывая собой жëсткие песчинки. Раздался детский плач. Слëзы падали и на табличку с именем, впитывая собою чернила, которыми было написано оно. Но жизнь не желала отпустить мальчика, прекратить эти мучения - раздался новый хлопок. И ещë один...
Бурный вальс страшных мыслей и переживаний охватил тело и сознание юного ума под давлением звона в ушах, из которых хлынула кровь двумя тонкими ленточками. Мальчик уже утратил способность слышать что-либо другое, кроме этих хлопков и последующего эхо. Ладошки всеми силами пытались отгородить локаторы от звуков, что разорвали его ушные перепонки, однако было уже поздно. Шарики лопались не вокруг него, нет - они лопались у него в голове. Он не слышал того, как он же вопил на всю пустошь - крик души, что мог услышать кто угодно вокруг, только не сам Исаак. Потоки крови так сочились из ушей, что они окрасили руки мальчика алыми красками. Глаза были уже давно закрыты, заставляя бедного мальчика созерцать бездну, сокрытую в тех же веках, в которых спрятаны и его очи. Он всегда еë видел до этого, и при этом даже не задумывался о ней до рокового случая. Мальчик упал спиной на песок рыдая и ворочаясь из стороны в сторону, подняв своим телом столп пыли. Мальчик хотел только одного - покоя. И какой такой покой мог бы получить он, если беспокойной душе уже никогда не будет доступен он? Навряд-ли получится обрести спокойствие в бушующем разуме раненого ребëнка...
В голове промелькнула некая ключевая мысль. "Если шарики умеют лопаться, то могу и я - лопнуть?" - скользнула она некой особенно горькой слезой по щеке. Эти слова ослабили ручки мальчика, насовсем отняв их ребячью удаль, подаренную с рождения каждому живому существу, чтобы затем быть отобранной безвозвратно. Под спиной не чувствовалась ни почва, ни степной ветер - ничего. Да, сплошное ничего окружило его, оно убежало из под век мальчика на волю. Больше не было смысла прятать его от всего окружающего мира.
Мальчик открыл глаза в тот момент. Ничего. Что было сокрыто веками, теперь окружило его в невесомости. Под ним расположилась непроглядная бездна, над ним - точно такая же. Он вроде и не падал никуда, при этом не было чувства, будто он куда-то поднимается или лежит на чëм-либо. Само понятие движения исчезло, вместе с материальными объектами и светом. Не было ни движения, ни плоскости, об которую можно было бы опереться, ни отражений, что когда-то показывали мальчику и движение, и тела в пространстве. Сплошное ничего. Даже звуки перестали иметь место быть, от чего пребывание в пространстве превратилось в безмолвное созерцание того, что всегда было, есть и будет вокруг человечества. От чего нет смысла бежать. Осознание этого не принесло Исааку ни боли, ни радости. Ни ужаса, ни скорби. Он похолодел перед подобными чувствами, они окончательно улетели от него. Он посмотрел на табличку на парящей цепи и увидел, что она была идеально чиста. Слëзы смыли красочный узор его маски. Оставалось только еë снять.
Вдалеке от мальчика, словно из-за безмолвного водопада, вылезли две бледные руки, на которых что-то лежало. Белое, яркое и плоское. Почувствовав конечности на привычных ему местах, мальчик попытался подплыть сквозь бездну неловкими махами ручек и ножек. Добравшись до сверкающего предмета на чьих-то руках, мальчик осматривал сморщенные, старческие руки, изуродованные ожогами и бесконечными ранами, что тянулись и тянутся откуда-то из самых рукавов рубахи неизвестного господина, дарящего свой незабываемый подарок. Детские ручонки потянулись с жадностью до белого сияния - да! - вот что он чувствовал перед угрозой лопнуть. Слабость. Теперь, он будет ею обделëн. То чувство, заточившее его волю в пустоши, теперь осталось позади. Он не слаб, нет! Он сможет наконец засмеяться в глаза загадочному лопальщику шаров, что подстерегает его и воздушные шары. Если он не сильнее, то уж точно не слабее того, кто готов лишить его всего немногого, что мальчик приобрëл когда-то. Даже если всë, что сумел он обрести - трусость, безумие и большую слабость чем та, что ему только показалась. Жадно смотря в свечение, оказавшееся в его руках, искушающе прекрасное, из его губ в последний раз издаëтся детский смешок...
Получилось так, что уже нет ни бездны, ни чьих-то посторонних рук. Один только ты, во всë той же пустоши. Перед тобой воздушный шарик. Он не так высоко от тебя, он с тобой на одном, достижимом для тебя уровне. Что чувствовал ты, уже тебе не важно. Ты забыл об этом, оно тебе чуждо. Как бы ты не хотел от прошлого отречься, оно так и будет твою душу терзать, что бы ты не говорил. Нет смысла одуматься, думаешь ты. Пути назад нет - ведь в твоей руке ржавое, старое шило. Древнейшее из прав... нет, обязанностей, приходит в действие.
Ты услышал хлопок. Старый звук, ты с ним давно, считай, знаком. Вот только чувствуя кровь, текущую из ушей, ты большим пальцем проводишь по тонкой красной ленте, собирая еë, чтобы затем попробовать языком еë на вкус. Ушная сера, перемешанная с живительной жидкостью, поначалу кажется горькой, пока у тебя не получается еë распробовать. Ты чувствуешь приторную сладость себя, не слушая ничего вокруг. Стоило ли оно того - вопрос спорный, я считаю. Хотя думаешь ты, как и многие другие, иначе, поэтому мне нет смысла тебя винить или в чëм-то убеждать. Это уже ничего не изменит. Всë, что осталось у тебя - глаза, и те видят лишь плеяду переливающихся цветов. Возбуждëнный рыжим янтарëм, изумрудным безумием и сладкой ноткой персикового розового, на деле, ты видишь то же ничего, приукрашенное чем-то, что просто инородно здравой оценке, потому оно такое прекрасное. Тот мальчик лопнул в момент прикосновения к инструменту боли, а на его месте остался лишь ты.
Ты перестал носить ту табличку, и всë же ты себя убеждаешь в том, что тебя как-то зовут. Я просто не могу сказать, что тебя зовут Исаак - уже нет. Ничего искреннего не будет в смехе того, кто осознанно или нет любит приносить боль. Зови себя как угодно, просто помни о том, что ты никогда не познаешь прелесть смеха, если для счастья тебе трудно искать себя настоящего вне того мира, что ты и многие другие люди себе придумывают.
И всë же ты уверен, что засмеëшься. Ты засмеëшься, ох, как засмеëшься...