Горькие конфеты
Раздаëтся медленная, грузная походка чуть шаркающей об асфальт подошвы. Поникшая голова, печальный взгляд. Окружающие тëмные тона только способствуют безмолвному напряжению, что так и витает в воздухе, подобные самому тяжкому смогу общественной души. Грусть излучают беспомощно павшие плечи, а их длинные, тонкие, слабые руки спрятали свои ладони в карманы худой куртки. Глаза цепляются за счастливые лица на согнутой в соответствии контуру лица дощечке, привязанной бантиками пëстрых лент на затылках. Среди них и зелëные, и красные, и рыжие и даже розовые. С кем мнит себя счастливым некто в маске, с тем и ходит: кто-то среди толпы поменьше таких же тел, кто-то себе ищет ласкателя, а кто-то видит их в родственных узах, таких постоянных. Один я иду посреди радостного гула, пиная камни, топча февральскую снежную грязь шагами отчаянной воли. Моë каждодневное, скорбное шествие по этим улицам оставляет во мне ничего, кроме как ощущение потерянности, неполноценности, ненужности, никчëмности. Моë одиночество во время этого шествия обусловлено только неспособностью оставаться довольным масками, что маячат передо мной каждый день. Моë одиночество кажется естественной частью меня – одна из немногих выделяющихся черт моей личности, которая может говорить хоть что-то обо мне другим. Моë окружение представляет собой пустующий защитный круг, нарисованный мелом.
Полдень – время, когда зимние улицы редки на всякую активность пешеходов, будто вечером в любое другое время года. Мрачное пасмурное небо смотрит откуда-то сверху, изредка зевая своими сухими, холодными ветрами. От этого сдаëтся ощущение, будто это чудовищное нечто только и способно дышать смертью и упадком. Не сказал бы, что я не привык к этому холоду. Мне давно знакомо это чувство упадка, своими глазами извергающее зелëно-голубой жестокий блеск. Узнаëтся он во всëм, что существует вокруг меня: окна домов, откуда смотрят безразличные мертвецы, лобовые стëкла машин, почти что гробы на колëсиках, взгляд людей в масках, просачивающийся сквозь отверстия в их эмоциональной маскировке. Цепляюсь сперва взором за них, чтобы затем в смущении повесить его над ползущим подо мной асфальтом, разглядывая грязный снег и редкие вкрапления твëрдой поверхности. Удивительно только, что гололëда сегодня нет – когда плоские, твëрдые поверхности начинают чуть плыть перед глазами беспорядочными волнами и стекающими куда-то в пустоту воронками, лишь при условии скользкой глади застывших в морозе улиц ты пойдëшь по волнам на своëм одиноком корабле, будучи единственным капитаном своей жизни, не способным справиться с течением. Так и норовит твой корабль перевернуться вверх дном…
Плыву я по холодным пучинам из мыслей и не могу оставить в покое одну о том, куда я пытаюсь приплыть. Выйдя из подземного пешеходного перехода, пройдя ещë некоторое расстояние по тротуару вдоль проезжей части, попадаю на мост, соединяющий две части города, разделëнные рельсами железной дороги. Обратив внимание на уже знакомую мне картину города, останавливаюсь у перил моста, встречая взглядом проезжающую подо мной электричку. Стук колëс, грохот составов. Выезжает эта махина откуда-то из-за поворота, от чего возникает ощущение выползающей анаконды – грузной и поражающей своими размерами рептилии, но в то же время и не обделëнной проворностью целеустремлëнного хищника. На мгновение удаëтся сосредоточиться на идее о том, что эта змея переваривает в своей духоте множество людей, подобных мышкам, а они об этом даже не подозревают. Так устроена реальность, в которой грызуны вынуждены всегда чем-то жертвовать: деньгами на проезд, еду, жильë и подобное, когда как душащая хватка анаконды жертвует ничем другим, как своим временем, да и его ей жалко. Всë ей окупится, никого тварям, вроде неë, не жалко. Я чувствую отвратную мне близость с мышлением хищника, которому нет разницы в том, кто сегодня попадëт в глотку. Нет этим тварям смысла чувствовать жертву, ведь жертва сама в один момент захочет близости с хищной головой, в которой сила чувствуется. Что одно зверьë, что другое – оба вида слабы перед тем объединяющим их фактором, который каждый по своему избежать стремится, с позором поджимая хвост. Фактор этот – смерть. Провожаю я плывущий под мост змеиный хвост животины, завыл чей рык звонким писком предупреждения. За мысли мои такие, неведомого зверя, точно посчитают претендентом на счастье быть хищником или близким к хищнику, а мне уже не важно, чьë место будет под солнцем. Мне виден лишь вид на розовое солнце, заходящее за горизонт из десятков себе подобных каменных коробок, откуда выползают и не такие жрущие всë звери, вроде трамваев. Точнее, их ума животного.
***
Три звëздочки, два абзаца – одно падение на матрас. Под спиною чувствуется мягкость дна. Пустая комната, посреди неë – я и всë то, что вынужден носить, чтобы стыд весь свой прикрыть. Такое не человеку нужно, а имитации. Нос смотрит в тëмный потолок. Правая рука лениво тянется с поверхности матраса, чтобы затем упасть в дыру посреди моей груди. Гниющая заживо рана, и в ней – горсть бесконечно рождаемых во мне серых конфет, что выглядят как маленькие стеклянные шарики. Пальцы выцепляют одну такую, она же и улетает на язык. Лениво пережëвывая конфету, впитывая соками еë горький вкус, могу лишь испустить из глаза печальную слезу. Накрыв себя одеялом, я отдаю себя и свой разум пустоте. Смерть сегодняшнего меня знаменует собой будущее рождение нового я.
***
Гул окружающих меня людей образует шквал из пустого шума. Душный коридор кажется бесконечным от не менее бесконечного потока людей, входящих и выходящих из школьных кабинетов. Сколько сейчас времени? В тесноте толпы не могу достать телефон, хотя когда-то человек мог определить время чувственно или хотя бы по солнцу… если, конечно, в февральском полумраке можно было разглядеть лучи солнца в окнах тëмного обителя знаний и чего там ещë решили похоронить в этом склепе для не взрослеющих и просто великовозрастных детей.
Наконец, удаëтся высвободиться из движущейся куда-то толпы на лестничный пролëт. Оборачиваюсь – вдруг оказывается, что люди просто стоят рядами в коридоре, пристально смотря куда-то в пустоту. Может показаться, будто смотрят они именно на меня, однако не думаю, что так выглядит осознанный взгляд, обращëнный к конкретному лицу. Иногда только кажется, что за стеной из стоящих в дверном проëме высоких людей есть какое-то движение, а тут оказывается, что всë более, чем статично, не изменчиво. Сомнение не естественно для тех, кому не о чем сомневаться, разумеется. Да и кто я, тихий и без инициативы, чтобы осуждать тех, кто куда-то пытается двигаться в тесном коридоре? Если, конечно, еле заметную толкучку можно считать движением хоть в какую-то сторону.
Лестницы, на моë удивление, оказываются пусты и совершенно никем не оккупированы – как-то даже подозрительно свободны от какой-либо жизни. Балаган из коридора стих, пока я поднимался вверх по ступенькам. Точно помню, что на третьем этаже должен быть урок иностранного языка, и мне нужно будет пройтись сначала вверх на первый пролëт, а затем уже подняться на следующий этаж, но повернув и ступая назад. Закономерным чувствуется такое решение, когда коридоры научились делать так, что они только кажутся движением куда-то вперëд или вверх, чтобы затем оказаться замкнутым кругом. Поднимаясь наверх тебе придëтся однажды развернуться и пойти назад, а двигаясь вперëд – опуститься в самую бездну и уже никогда не подняться. Положение тела в такие моменты перестаëт иметь значение просто потому, что всë превращается в шаткий баланс, в котором ты всегда обретая что-то, отдаëшь что-то взамен. Ну и отдав что-то, не факт, что сам что-то приобретëшь – правило это, по какой-то неясной мне причине, не работает в обратную сторону.
Пребывая в мыслях о таком банальном и обыденном для нашей жизни, у меня даже подозрений не вызвал факт того, что больно долго я поднимаюсь по лестнице. Я даже не повернул ещë на лестницу, ведущую на третий этаж – просто иду уже продолжительное время вперëд и вверх до нужного пролëта. Фотографии, висящие на стене справа от меня, растягиваются, как пластелин. Усталости нет, потому отсутствует и всякая причина для раздражения. Просто путь наверх к заданной цели, он остаëтся самой обычной лестницей. Постоянная прогрессия, никаких потерь или неудач, вынужденных поворотов назад, ничего не нужно отдавать взамен, чтобы двигаться вперëд. Несмотря на факт того, что пролëт оказывается всë дальше от меня, я могу понять, почему подобный самообман кажется таким правильным и удобным. Если жизнь представляет из себя постоянную прогрессию, вне зависимости от наших действий, то почему и мои действия не должны вести к постоянной прогрессии? Кто это сказал, что любое счастье от движения вверх и вперëд должно однажды заканчиваться? Мы же биологически настроены на эскалацию самых положительных эмоций, разве нет? Зачем нам в принципе думать о том, что однажды придëтся отойти от пути бесконечного движения вперëд?
Поднявшись на первый лестничный перелëт, разворачиваюсь и начинаю подниматься по второй лестнице так, будто ничего необычного не произошло. Мимолëтно замечаю, что ранее растянутые фигуры вернули свою форму. Лучше всë-таки свои фантазии держать под хорошим таким замком, а то больно часто растекаются в последнее время…
Уже на следующем этаже точно такой же коридор, какой был пролëтом ниже, оказался пустым. Ни единой души. Я спокойно иду по нему до нужного мне кабинета, после чего прохожу в полный таких одновременно знакомых, и в то же время чуждых мне лиц в масках. Пройдя мимо них с внимательной оглядкой в их пустые глаза, я бросаю сумку рядом со своей партой, стоящей почти рядом с кафедрой преподавателя. Усевшись за свой стол, достаю все нужные мне вещи: учебник, тетрадь, ручку и карандаш с ластиком и, наконец, своë сокровище… книгу. Такую книгу, какую ну никто не понимает и не поймëт! Еë не поймëт и тот, кто с книгами и вовсе не знаком. Всякий ущербный без чувства вкуса к сладким фантазиям…
Раскрыв своë сокровище на месте, где я в прошлый раз остановился, я снова погрузился в сновидения наяву: моë сознание захватили "Сказки Лабиринта Эхо". Глаза перебегают от конца одной строки к началу другой, жадно поглощая напечатанные на чуть пожелтевшей бумаге чëрные печатные символы, пока их сканирующий всë и вся луч впервые ожившего за весь день взгляда собирает в прекрасные грëзы о чужой жизни, какую хотелось бы прожить самому.
"Я долго всматривался в глаза Беатрис, не осознавая в полной мере то, что значит быть проклятой. Своими отростками, подобными щупальцам, она держит меня за руки, будто ищет сострадания в моëм взгляде, …".
Правая рука по инерции залезает под мою рубашку…
"... но находит она лишь недоумевающего иноземца, не способного понять еë бремя. Этот крест, который она вынуждена нести поневоле, тяжким грузом лëг на еë хрупкие плечи, пока я даже в полной мере его осознать не могу. Чëрт, я даже не знаю, как правильно поступить в подобной ситуации!..".
Медленно доставая конфету из своей груди, я открываю рот в предвкушении наслаждения…
[Вот только вспомнишь ли ты о том, что это и привело тебя на дно?]
Я тут же подавился конфетой. Ох, какая мерзость! Горче некуда! Взгляд неловко заплутал по кабинету, высматривая тех, кто мог бы обратить на моë поведение лишнее внимание, однако никто даже не посмотрел в мою сторону. Вместо этого, увидел я множество фигур, стоящих в парах или группах по три-четыре человека, засовывающих друг другу руки под рубашки и футболки, платья и джинсы, доставая изящные маленькие сферические объекты, которые затем попадают в улыбающиеся под масками рты. Оттуда же раздаëтся хруст глазури и того, как глухо мнëтся начинка…
И тишина! Все уже на своих местах, и только я не на своëм после важнейшего сигнала…
***
Да, урок уже давно закончился. Да, я уже давно в своей привычной чëрной ветровке иду по городу, пока меня сушит холодный ветер, но мысленно я ещё там, среди множества людей в масках: эти конфеты, которые они поглощали… они ровно такие же, какие попробовал и я однажды. Однако, когда это было?! Сколько времени прошло с момента, когда я перестал помнить этот вкус и перестал замечать его у других? В какой момент жизнь поступила со мной таким образом, что я стал как будто изгоем с чужими мыслями в руках, которые так нещадно балуют меня?! Чем я их заслужил…
Пока я иду с этими мыслями, одно мне не даëт покоя: является ли моя старая, любимая книга змеëй, которая переваривает меня в своей чешуйчатой глотке… хотя, чего это я думаю о змеях?! Не могу же я быть тем человеком, что читает неподвластные этим недалëким умам книжки и оставаться при этом в дураках? Так ведь? Так ведь?! Я же заслуживаю большего, когда могу представить хрустальные замки из зеркал, эти порты с кораблями из не менее сказочных как восток стран, которые при этом не будут лучше места, где я представляю их? Места, что стало мне родным, добрым и любимым, чьи каменные дорожки помогали всë это время отвергнуть правоту "сильных" и немощность "слабых"…
Отвергнуть? Да, отвергнуть! И что теперь? Мой вечный источник заглох, он перестал приносить мне счастье, а я остался в кругу множества людей, которые все по уши в этих треклятых конфетах! Ну и думайте о своëм мнимом счастье, наслаждайтесь уединением со своими пустыми головами! Ну и пожалуйста!
***
Какой раз подряд, обрушиваясь спиной на дно, я чувствую себя опустошëнным. Какой раз я, всматриваясь в потолок, не вижу в нëм никаких других красок, кроме тëмно серых. Рука сама по себе тянется к груди, чтобы достать конфету, надежду на чей вкус я грею мыслями тысячный раз. Пальцы хватают одну конфету, подносят к губам, те открываются, конфета – во рту. И что же ч получил сегодня? Мерзость. Обезвоживающая солëная карамель. Жевать даже становится противно от хруста соли на языке, перемешанной с вязкой субстанцией. Как же это отвратительно… кажется, я начинаю улавливать вкус и запах резины…
***
Казалось бы, прошло достаточно времени с момента, когда я в последний раз за сегодня лежал в кровати, а ощущается всë настолько тягучим и растянутым, что даже описывать этот чëртов коридор не хочется. Не хочется в очередной раз объяснять причину, по которой я сижу на скамейке у стены, ведь достаточно только сказать о том, что она сжата у меня в левой ладони, пока другая лежит на колене. Не хочется даже говорить о том, какой вкус был у той конфеты… ох, как же противно! Сладкие для глаз и мыслей слова, отравляющие желудок! Только не говори мне, что я должен тебе рассказать о недоразумении, что сидит рядом со мной… но тебе же хочется знать. Тебе же так нужно узнать то, какого чëрта в моей голове вместе с противной конфетой засели и чьи-то томные мычания, раздающиеся из зловонной хлеборезки.
Ох, как давно это нечто ошивается рядом… и как давно я терпел его трëп! Кто вообще додумался до того, что это недоразумение можно впускать в любое приличное помещение?! Грязный плащ, чей подол волочится по полу, как жалкое существование его владельца, отравляет глаза! И что за металлический короб у него на шее вместо головы? Воняет дымом – фу! Вам лучше не знать о том, как отвратительно это чудо выглядит, когда ходит, то и дело покачивая своей тяжëлой, беспросветно тупой головой! Даже не знаю, как долго теперь смогу его терпеть, когда воняет он в самый неподходящий момент моей жизни…
Ну и чего это ты на меня уставилось, нечто… что у тебя в руке? Бритва? Хочешь мне рассказать о том, какие трюки научился с ней делать? Или что кто-то запал на твои способности в бритье такой? Отлично зная о том, что ей и порезаться не трудно, ты всë равно готов такой орудовать, ага… эй… постой, ты чего мою руку взял?!
– Эй! – только выскакивает из моих губ, когда я замечаю то, что давний знакомый неожиданно хватает мою руку и заносит опасную бритву над ней. Что он собрался делать?! Какого чëрта…
Не успеваю я что-то сделать, как бритва резким движением разрывает мою руку вдоль вены, а из самой руки идëт кровь и… выпадают конфеты? Конфеты! Рыжие, красные и голубые, из малая горсть падает куда-то на пол, пока я теряю сознание, а мой недавний собеседник запускает под кожу моей руки свою ладонь. Я чувствую, как его пальцы перебирают плоть и конфеты, что лежат у меня там, где я вовсе не ожидал их найти… постой! А ну стоять! Чëртов ублюдок! Вернись! Куда убежал?!
Я хочу погнаться в дорогу за ним, но убежало нечто с металлическим коробом вместо головы так быстро и поспешно, что выронило рядом со мной свою опасную бритву. В это же время, мои ноги совсем перестали слушаться. Я их не чувствую! Совсем-совсем! Не могу и пальцем пошевелить, пока боль в руке растëт с каждым мгновением. Эта жгучая, нестерпимая боль! Да что со всем и всеми вокруг творится?! Сначала эти гады облизываются конфетами, теперь это чудо-юдо меня потрошит, а я не могу и встать нормально, лëжа на правом боку и пытаясь сдержать поток крови ладонью!
Неужели никто не обращает на эту чертовщину внимания?! Может, кто-нибудь да захочет помочь, я не знаю?!
Но вдруг я слышу чьë-то бормотание. Раненая рука неожиданно начинает подозрительно пульсировать, как будто не от боли, и что-то склизко щекочет мне ладонь. Тут же отпустив рану, я вижу странную картину, что поселилась в моей руке: отвратительная полость содержит в себе язык, что облизал мне другую ладонь и упивается моей кровью…
***
… пока я пытаюсь подняться, смотря всë внимательнее на это зрелище, до момента обнаружения себя посреди залитой солнцем безлюдной улицы. Не могу вспомнить момент, когда рука зажила. Не смотря на это, я всë ещë лежу на тротуаре… всë ещë? Сколько времени я тут пролежал?! Где коридор? Где все люди, а?! Что здесь происходит?! Я точно могу вспомнить, как встал и пошëл на кухню, после чего сел на скамейку и принялся писать конспект, слушая краем уха сплетни голубей… или нет… нет! Нет, ничего из этого не было!
Тогда что же было? Где я сейчас, и как я тут оказался?! Одно событие резко перетекает в другое, послевкусие конфет остаëтся, пока я чувствую, как несколько отличных друг от друга дней сливаются в беспорядочный набор событий, между которыми должна быть связь, но еë как будто бы и нет… всë растворяется в бытие пустых улиц, приправленных солнечным сиянием. Я помню то, как записываю в своей голове впечатления, остающиеся размазанным по конверту письма штампом, что приведëт его какой уже раз не в тот адрес. Сколько бы я ни пытался направить мысли в правильное русло, а взгляд строго вперëд, всë внутри блуждает куда-то далеко наружу, пока меня самого шатает из стороны в сторону…
Почувствовав наконец то, что стало причиной боли в горле, которую я раскусил далеко не сразу, я тут же спешу извлечь из горла посторонний объект. Засунув пальцы в рот, я всеми силами пытаюсь сузить их так, чтобы хотя бы парочка из них пролезла в горло, даже не представляя то, как это выглядит со стороны. Зацепившись за посторонний объект в горле, я пытаюсь аккуратно его извлечь наружу, пытаясь в это время хоть как-то дышать.
Я достаю руку из рта, поместившуюся в глотке каким-то неведомым мне образом. Пальцы сжали собой рукоятку опасной бритвы с ржавым лезвием. Осматривая этот трофей, хватаюсь за горло в попытке понять, не порезал ли я ею себе что-нибудь внутри. Нет? Странно. Вроде и не скажешь, но кажется эта бритва очень знакомой. Не то, чтобы она была в руках того коробоголового, и всë же ощущение дежавю подсказывает мне, что я эту бритву где-то видел. Правда не могу вспомнить, где же именно…
***
Проходя по улице в этот день, безлюдные улицы кажутся всë более и более пугающими своей пустотой. Может, по домам разошлись? Но разве граждане в этом городе не ждут солнечной жары и зноя весенних деньков больше, чем где-либо ещë? Тогда почему здесь никого нет?
Под давлением неожиданно ударившей жары, мне ничего больше не остаëтся, кроме как идти куда-то дальше по принявшим не ожидаемые для нормального и здравомыслящего человека метаморфозы: дома потеряли стены, окна как будто начали вытекать из своих оконных рам, когда крыши и вовсе научились переворачиваться и стоять вверх основанием на бетонных коробках. Я узнаю эти улицы, однако даже подобрать аналогию не могу, чтобы описать то, на что похож мой путь по ним: как будто я барахтаюсь в бурной реке, или блуждаю в лабиринте с кислородным голоданием и тошнотой… или всë сразу! Путешествие в затонувшем лабиринте, чьë течение ведëт меня далеко по своим коридорам к тайнам того, как можно разучиться осознавать себя и своë местоположение в пространстве…
Что-то прилетело в мой затылок! Ну вот опять! Сколько можно?..
Обернувшись, я увидел перед собой… никого. Ох, опять эти чëртовы барабашки вылетают из-за углов и бросаются всем, что первым под руку попадëтся! Или стены чернилами пачкают… надоели! Правда: почему я?
Почëсывая голову, я обращаю внимание на объект, прилетевший в неë. Как ни удивительно, это оказалась та самая книга, которая перестала дарить мне те конфеты, которых мне сейчас так не хватает. Сейчас, она неподвижно лежит, смотря глазами нарисованного на ней персонажа восточной внешности высоко в небо. Осторожно подойдя к ней поближе, я наклоняюсь за ней, чтобы поднять и засунуть куда-нибудь подмышку и убежать куда подальше. Плохое у меня предчувствие, очень плохое…
Как только книга оказалась в руках, я только собираюсь удалиться с ней, как неожиданно из-за границ моего поля зрения медленно вылезли две худенькие ручки. Сжав нежными ладошками книгу, они потянули еë куда-то в сторону. Я поднимаю голову и вижу яркий, белый полумесяц зубов и аккуратную выпуклость носа, чьей стражей выступают эти глаза. Ч-что это? Почему еë глаза такие… странные? Ни жизни, ни особого внимания в них нет – только подобная жемчужинам идеально круглая форма в оправе из лëгких изгибов лица и бровей, так странно смотрящих на меня, как будто они хотят проглотить меня с головой…
Подождите, почему эта девушка не на земле?! Почему она свободно парит в небе, как ожившее облачко? Почему она схватилась за эту книгу…
Пока я думаю об этих вопросах, ноги словно сами собой повинуются воле парящей в воздухе девушки со стеклянными глазами. Длинные, кудрявые волосы развеваются подобно водорослям в течении реки, улыбка обрела более загадочный вид, будто сокрытые бриллианты моря под толщей песка, однако чувства охватили такие, что сравнить их можно с дрейфом после шторма в Тихом океане. Мне одновременно так страшно и, с другой стороны, так спокойно… даже чувствуется немного приподнятое настроение от мысли о том, что всë уже позади, ведь остаëтся только неизбежно слиться с вечностью во плоти.
***
Девушка продолжает парить в воздухе, пока я всë ещë не выпускаю книгу, зажатую в руках. Всё! Голова опустела – мысли заполонил океан…
***
Теперь же мысли – чëрный коридор! Из пучин широких вод, всë на дне сводится в продолговатый прямоугольник определëнной формы, ведущий тебя по прямой линии вперëд. Ни движения влево или вправо, ни единого разворота назад, здесь нет понятия вверх или вниз – только чья-то рука, ведущая тебя вперëд по тëмной бетонной норе. Мне страшно, мне как будто совсем не хочется идти вперëд, и всë же я иду под действием этой ладони всë дальше и дальше по коридору.
В потëмках я утратил силуэт того, кто вывел меня с залитых солнцем улиц туда, где от яркого света осталось ничего. Буквально ничего, лишь некий намëк на движение и что-то наподобие рамок, дающих уверенность в том, что ты не свалишься куда-то за пределы пространства, времени, этого бесконечного движения вперëд. Всë действует по законам, что устанавливает вселенная, хотя мы даже не можем определиться с тем, что есть закон, раз уж так отчаянно навязываем сотни разных формулировок этого понятия. При этом мы забываем о том, что в любой момент может оказаться так, что твëрдое и нерушимое на деле будет иллюзорным, обманчивым, изменчивым.
Как отчаянно желаем мы стабильности в словах, вещах, явлениях и во времени! Как жажда наша движения вперëд овладевает нами! Как воля к пониманию всего играет с нами злую шутку, ведь никогда не знаешь, что изменится завтра! Завтра случится одно, послезавтра другое, третье, десятое и так далее, меняя всë то, что должно было оставаться в субъективном понимании неизменным. Пол проваливается под нашим весом, пока обрушившийся на головы потолок стремительно летит на наши головы следом. Тем временем, стены и вовсе размываются с пространством, что должно было хранить в своей полой оболочке, став тем же ничем, что за собой они хранят. Это ничто станет мне всем, чего я только пожелаю: фундаментом, стенами, крышей. Оно заменит мне дом, пока я падаю в никуда, и приземлюсь я лишь в момент, когда случится никогда. Когда же случится никогда? Никогда.
Ставки повышаются с каждым шагом, приближающим нас к тому, что является нашей целью в этом коридоре. Мрак, ох, мрак, он тьме подобен, он готов кормить тебя силуэтами, что и делает его страшнее абсолютной темноты. Ты видишь стены, пол и потолок, однако не видишь ты, что это за стены, пол и потолок. Они тебе чужды только потому, что видишь силуэты, а не целую картину. Увы, не рассмотреть мне то, что может и не быть чуждым мне!
Медленно сбавляя шаг, останавливаемся. Дверь. Здесь точно где-то перед нами стоит дверь. Можно услышать то, как другая рука существа, которое я всë ещë не вижу, прихватывает ручку двери. Щелчок – и коридор заливается розоватым светом. Лишь контур еë лица я успел разглядеть перед тем, как моë лицо встречает ветер и становящийся всë более и более ярким сияние розовых тонов…
Нет уже вокруг коридора. Я нахожу себя сидящим посреди некой мокрой, тëмной поверхности, на которой получается даже нормально встать. Хотя то, что происходило над моей головой, явно не хотело того, чтобы я спокойно мог подняться с этой абстрактной плоскости, особенно когда это нечто, подобное небу, переливается всеми оттенками синего и зелëного. Больше нету никаких стен, существует лишь горизонт, и обещает он пол и потолок. Потолок? Потолок. Его небосвод проткнули огромные каменные кресты, возвышающиеся далеко-далеко от меня, сокрытые тенью от самых их вершин. Они окружают меня, я чувствую в них силу и успокоение, хотя и понимаю их истинное значение. Кажется, я могу здесь наконец-то утонуть с головой в этом значении, которое стекает с моих скул и шеи, как невидимые капли дождя. И нечто невидимое сопровождает меня на пути к чëрному алтарю. То ли это ноющая боль ног, то ли затëкшие запястья, однако оно несëт меня на себе так, словно я не смогу найти спасение нигде, кроме как места, куда меня ведëт загадочная тяга. Мне даже сложно сказать, сам ли я двигаюсь, или мне уже ничего не принадлежит в этом мире. Подчиняется ли хоть что-то мне? Так ли это необходимо…
Останавливаюсь. Смотрю на поверхность алтаря. Одно подношение, лежащее на нëм. Две ладони, что ползают, перебирая пальцами, по гранитной глади. Три действия, что приносят счастья, ждут исполнения. Два глаза нужно, чтобы оценить объект перед собой и тысячу раз его примерить на свои инструменты при разных сценариях. Лишь один предмет нужен, чтобы сделать правильный выбор из сотен возможных. Всë начинается с одного, и заканчивается другим одним. Два пути проходят с итогом на третьей стадии своего развития, пока ко мне взывают чувства.
Точно… точно! Я снова чувствую этот жар в груди! Неужели я снова ожил?! Это невозможно… невозможно! Но как же хочется поверить…
Как же хочется поверить, что я буду счастлив, когда план станет результатом. Как же хочется поверить в то, что результат оправдает любое деяние. Как же хочется поверить, что нет смысла думать о последствиях решений, что оставят за собой пустоту. Пустоту! Пустоту, которую я заполню счастьем и удовольствием! Меня не остановит даже то, что для этого мне придëтся воспользоваться кем-то.
Она лежит на алтаре, смотря на меня взглядом, скрывающим за собой сотни железных замков. Каждая скважина просит меня открыть их ключом, что ношу я с собой, хотя и знают они то, что ключ этот почти не открывает ни один из них. В такой ситуации, приходится приходить к ключу, который скрывается в том, кто умеет им вскрывать сокрытое в других, когда те к этому готовы.
Недавно ты летала вокруг да около, смотря на меня свысока. Какая ошибка! Не зная в лицо того, кто лучше твоего знает то, что ты говоришь, ты надеешься насладиться тем, что ты запираешь на хлипкие, ржавые замки. Ну ничего, я пожалею тебя: откроем же тебя так, как открыли бы с уважением дверь, которую можно было бы и выбить ногой.
Дрожащая рука тянется в карман моей ветровки, которая, несомненно, сидела на моëм теле с самого начала пути, пытаясь ухватиться пальцами за что-то, за чем они, пальцы, и полезли. Мне больше не нужно беспокоиться о том, что это именно я делаю, ведь можно остаться сторонним наблюдателем и для своего собственного тела, которое само разберëтся с тем, что ему нужно. Можно только пожинать плоды трудов того, к чему ты относишься опосредованно, присваивая при этом себе статус хищника.
Пока я размышляю над этим, еë руки тянутся к пуговицам рубашки, растëгивая их и чуть оттягивая в стороны кокетки еë полочек. Некогда полностью принадлежавшие мне отростки, так называемые пальцы, хватают предмет в моëм кармане, интуитивным движением подготовив его к применению. Заносят над солнечным сплетением жертвы. Не издала и звука. На руки хлынула горячая кровь. Запахло железом и корицей. Очень странное, но от этого не менее привлекательное сочетание.
Над нами разверзается алый купол, покрывающий своим ярким светом всë, кроме таких же тëмных фигур нас двух посреди картины многочисленных крестов, чьи физиономии я могу теперь разглядеть отчëтливо и без всяких трудностей. Великолепные они, какие лица! Кричат они старческими мордами на пересечении двух перекладин, пока безумие и отчаяние в глазах говорит об отвращении ко мне. Архитектор, что смог выдолбить такие величественные памятники моей мерзости, мне кажется, заслуживает похвалы. Да так, чтобы каждую морщинку их лица возможно было разглядеть с такого расстояния… это невероятно! Он заставляет мой аппетит свирепствовать!
Подношу к своему взору инструмент. Бритва, чьë лезвие очистила от ржавчины проклятой кровь. Не думаю, что мне есть толк думать далее о том, какой ценой я вижу чистое лезвие после самых мерзких моих действий, что ещë моему телу нужно сотворить, потому небрежно бросаю лезвие острое на гладь мокрую.
Когда мы достигаем наших целей, средства и обстановка окружающая теряют всякое последнее значение, ведь видим мы перед собой горы разноцветных конфет. Даже если блюдом служат им останки чьи-то.
Осторожно взяв большим и указательным пальцами руки одну конфету, я облизываю еë в попытке распробовать получше. Текстура как у шоколадной конфеты, а цвет – янтарно рыжего… проглатываю…
Невероятно! Как я отвык от этого вкуса! Нежный абрикосовый джем, покрытый глазурью! Как же это восхитительно! Так и тает во рту, но, увы, вкус надолго не задерживается. Насколько бы эфемерной не была бы сладость, она останется сладостью! Она есть причина, чтобы жить!
Одна конфета отправляется в рот за другой, мои соки омывают каждый их малейший кусочек. Апельсин! Яблоко! Нежное суфле! Сладкий вкус вязкого джема! Нет, я не имею права остановиться в своëм наслаждении. Виноград! Груша! Я наслаждаюсь каждым вкусом этих восхитительных конфет! Они наполняют меня тем, что когда-то давно у меня безвозвратно отобрали, пока я, сгорбившись над вспоротым животом девушки, продолжаю загребать руками конфеты, горсть за горстью. Чувствую, как у меня получается протолкнуть все конфеты до последней в свою пасть, пока вкусы перемешиваются в своëм разнообразии. Эйфория! Я счастлив! У меня наконец-то есть право говорить то, что я счастлив!
Пожалуйста, я не хочу, чтобы это прекращалось! Умоляю, прошу! Моя великолепная эйфория! Моя великолепная эйфория! Моя…
***
Сидя на коленях, я уже больше получаса смотрю куда-то на дверцу холодильника, ощущая сухость во рту и усталость. Поднявшись с пола на ступни, смотрю на столешницу слева от меня. Чëрная книга, на чьих страницах нет ни единого слова, только чëрные листы бумаги. Мятая, с рваными страницами, мокрая от некой субстанции, она лежит неподвижно с воткнутой в неë опасной бритвой. Беспомощно смахнув со стола на пол книгу, сам падаю на спину под тяжестью не способного устоять на ногах тела. Боль кажется невыносимой, и всë, чем я могу на это ответить, это недовольным вздохом изрядно потяжелевшей груди.
Я не могу вспомнить то, что было до этого. Отрывочно помню только то, как мне было хорошо. Именно это и осталось в голове. Раньше, вот когда-то тогда, я чувствовал себя хорошо. Раньше можно было верить в то, что ты счастлив, но теперь, жизнь ставит перед тобой факт, который невозможно чем-то прикрыть.
Чуть коснувшись ладонью голой груди и убедившись в том, что в самом деле вся моя одежда на мне куда-то делась, я полез этой же рукой с конфетой в бездонную дыру на груди в надежде, что с этого момента всë станет так же, как было когда-то прежде. Достав одну конфету, вижу, что она идеально чëрного цвета, словно гранëнная пустота.
Закидываю в рот. Больше ничего не чувствую. Ни вкуса, ни текстуры – сплошь каша, которую как-то умудряюсь жевать без риска укусить свой язык…
Уф! Кажется, зуб сломал…