Глава 5.
Я распахнул дверь в дом и выпустил Вольфа на пол.
— Как прогулка? — спросила тётушка, ни о чем еще не подозревавшая. Я сел на стул, улыбнулся от собственной неуклюжести, встряхнул головой и как можно серьезнее сказал:
— Всё прошло замечательно. Я играл с щенком под дикими грушами.
— Вот оно что... — подозрительно улыбнулась тётя Сильвия и продолжила что-то вязать. — Я приготовила пасту. Она уже ждёт тебя, так что поспеши! Приятного аппетита.
— Спасибо! — отозвался я и пошёл трапезничать.
Красное закатное солнце проникало в мою спальню и отражалось на белых обоях с неведомыми узорами и холсте. Я сидел спиной к окну, тщательно купая мастихин в большой палитре и прилепляя им разноцветные пятна на полотно. Вольф спал в корзинке, которую я устелил старым теплым одеялом. Чтобы он чувствовал себя комфортно, я положил рядом стеклянную бутылку с теплой водой. Говорят, маленькие щенки часто скучают по матери и не могут уснуть без ощущения тепла.
Периодически щенок замысловато посапывал, прижимал уши или дёргал лапками. Это вызывало у меня умиление. Должно быть, малыш видит сны.
А вот сам я в ту ночь долго не смог заснуть. Меня переполняли волнение и ликование, радость и страх, любопытство и робость. Я ворочался с боку на бок, но тело никак не желало расслабляться — ему хотелось бегать, кружиться, будто заведённой ключом игрушке.
Сквозь форточку доносились песни ночных птиц, кружевные занавески едва заметно покачивались от весеннего ветра. Я вскочил с кровати и распахнул окно полностью, высунувшись корпусом наружу — как незыблемы, как невероятны теплые летние ночи! Как невероятно то многообразие чувств, что сейчас сидит в моей душе!
Я отошел от окна и медленными шагами, выразительно покачиваясь и кивая, стал пританцовывать под какой-то итальянский мотив, звучащий в
голове. Тело пробивало лёгкой дрожью, какая обычно настигает в прохладную осень, если не одеваться соответствующе. Однако, именно это состояние сейчас было самым приятным, самым желанным и подходящим. Внутри всё трепетало, когда я вспоминал события прошедшего дня.
«Неужели я влюблён?»
Признаюсь, от такой новости хотелось подпрыгнуть. Я почти ринулся в спальню к тётушке, желая выразить свое восхищение, но вовремя опомнился. На дворе всё ещё ночь, всё еще стрекочут цикады и купается в желтом лунном свете таинственный сад.
В голову пришло провести эту бессонную ночь под звездным небом. Конечно, оповещать тетушку я не захотел — она бы тут же возразила и запретила мне спать на крылечном козырьке. В голове звучал её ответ: «Ты весь продрогнешь, а того хуже — кубарем свалишься вниз!»
С наступлением ночи я вытащил на плоский козырек под моим окном две диванных подушки, матрац и шерстяное одеяло. Вольф тоже не желал оставаться в комнате, поэтому мне пришлось пойти на риск, взяв с собой еще и его корзину.
— Эка, какой хитрец! — произнес я, потрепав щенка за ухом. — Ну, смотри!
Вольф поджал лапы и смирно свернулся калачиком в углу крыши навеса, у самой стены дома. Я любезно предложил ему толстую ветку, которая когда-то сломалась и упала на козырек. Кутенок с жадностью и удовольствием принялся грызть древесину, после чего я со спокойной душой перевернулся на спину, сунул руки под голову, сладко вздохнул и закрыл глаза.
На свежем воздухе сон ощущался совершенно иначе, однако вдоволь им насладиться мне было не суждено. Уже глубокой ночью я услышал шум и шорох подле забора, Вольф тут же проснулся, встрепенулся, заскулил и даже попытался рычать. «Ряф-ряф!» — выдал он, вытягивая шею и оглядываясь по сторонам. «Ряф!»
Я приподнялся и протер глаза. В полной темноте, по тропке, что слабо освещалась блеском синей луны, двигался желтый огонёчек, который больше походил на керосиновую лампу.
— Кто здесь? — воскликнул я, глядя на него.
Огонёчек дёрнулся, почти было метнулся куда-то, но всё же подошел к забору.
— Вижу, ты питаешь страсть к необычным местам. — тихо и смиренно произнес знакомый голос. Я пригляделся: внизу стояла Элли, замотанная в какой-то огромный платок и похожая оттого на большую бабочку. Я тут же успокоился, но любопытство охватило меня:
— Что ты делаешь здесь в такой поздний час?
Элли отодвинула одну из досок и ловко пролезла в сад.
— Мне не спится. — отмахнулась она.
— Ваша усадьба довольно далеко от нашего холма. — задумчиво ответил я.
Девушка лишь загадочно улыбнулась.
— Нас разделяет пара добрых метров, поэтому я тебя плохо слышу. Может, мне попробовать спуститься по сосне?
Возле дома, на расстоянии вытянутой руки от козырька, и вправду стояла гордая старая сосна с крепким стволом. И я не раз видел, как Росси взбирался на неё, когда помогал тетушке с ремонтом кровли.
— Вилсон, я совсем не врач. Вдруг ты вновь упадёшь и получишь вывих или перелом? Что тогда? — взволнованно залепетала Элли, но было поздно. Я уже ступал на ветки, обхватив одной рукой ствол древа, а другой прижав к себе щенка. Моя соседка была готова зажмурить глаза, но, к её удивлению, добрались мы совершенно благополучно.
— Видишь!
— Какие милые у вас кролики. — произнесла девушка, рассматривая клетку у забора.
Я опустил Вольфа, очень осторожно открыл дверцу загона и протянул в руки Элли одного пушистого рыжего крольчонка. Она стала ласково поглаживать малыша.
— Не хочешь прогуляться к ручью, раз уж ты теперь здесь?
Я кивнул.
Мы очень тихо выбрались из сада через калитку, что была ближе к лесу, и пошли мимо сосновых стволов к большому оврагу. Между зарослей буггенвилеи прослеживалась утоптанная тропка. Элли бережно взяла меня за локоть. Мы стали спускаться — сначала по пригорку в лес, а после по выкопанным ступенькам.
— Послушай... — Элли осторожно поставила керосиновую лампу на землю. — Только журчание, только шёпот родника...
Я нечаянно зацепился взглядом за её блеск в больших зеленых глазах, улыбающихся и сияющих. От неё веяло цветочным ароматом, и, казалось, во всем этом образе смешались очень знакомые детские воспоминания, которые встречались мне английских сказках. Я замер.
Элли положила ладонь на сырую траву. Я вгляделся в бледную розоватую кожу, худые длинные пальцы и два незамысловатых позолоченных колечка.
— Ты знаешь, что такое «хокку»? — полушепотом произнесла девушка.
Я завертел головой.
— Это жанр японской поэзии. В основе хокку чаще всего лежит любование чем-нибудь: цветами, луной и так далее. В конце каждого хокку стоит многоточие.
Элли по— удобнее уселась, посадила Вольфа на свои колени, поправила венок и чарующе прошептала:
— Утренний туман
уходит тихонько туда,
куда ему надо...
— Я знаю на эту тему сонет Шекспира.
Элли с любопытством вскинула брови.
Я покашлял, поднял голову:
— Пылающую голову рассвет
Приподымает с ложа своего,
И все земное шлет ему привет,
Лучистое встречая божество.
Когда в расцвете сил, в полдневный час,
Светило смотрит с высоты крутой, —
С каким восторгом миллионы глаз
Следят за колесницей золотой!..
— Рассвет уже так скоро!
— Жемчужины росы
Спадут на землю... — подхватил я, медленно поднимаясь.
— А вы не спите! Впрочем, как и я.
— Великолепный дуэт. – воскликнул я.
Элли улыбнулась — смущённо, будто маленький ребёнок, которого хвалят. Я, следуя всем манерам, попросил у девушки фонарь, помог ей накинуть платок, и мы отправились назад.