9 глава. Самордуй
Сашук наедается своей каши до отвала и соловеет от сытости и усталости. Оказывается, даже если только сварить один кондер, и то устанешь, и он уже предвкушает, как вместе со всеми рыбаками пойдет в барак и ляжет отдыхать. С устатку... Но Иван Данилович говорит вдруг: - Егор, прибери давай, что ли. - Жорка недовольно морщится. - Надо ж кому-то. А ты моложе всех... - Ладно, - говорит Жорка. - Если только шеф-повар подсобит. Как, Боцман, подмогнешь? Мы с тобой враз все подчистую. Сашук согласен. Он согласен сейчас на все. Даже сварить новый кондер. Или что угодно. Лишь бы опять говорили, какой он молодец и как здорово у него все получается. - Как нам это дело оборудовать? - спрашивает Жорка и на минутку задумывается. Потом берет детскую оцинкованную ванночку, в которой Сашукова мать делает постирушки, и они сваливают туда все миски и ложки. - Я буду мыть, а ты таскай, на столе раскладывай. - И вытирать? - Ну, еще вытирать! Сами на солнце высохнут. И в самом деле, солнце так накаляет алюминиевые ложки и миски, что они обжигают руки. - Вон ты его как уделал! - говорит Жорка, наклоняясь над котлом. - Теперь хоть бульдозером выгребай... Тащи песку! - А где? Тут же нету. - На море тебе песку мало? Эх ты, а еще Боцман... Сашук бежит к морю и уже только на берегу спохватывается - прибежал он без посуды. Не раздумывая долго, он насыпает полную пазуху и, придерживая вздувшуюся пузырем рубаху, бежит обратно. Струйки песка щекотно текут по телу, но все-таки почти половину он доносит до места. Жорка шурует вмазанный котел, Сашук, облокотившись о плиту, наблюдает. - А боцман - это кто? - спрашивает он. - Боцман - это, брат, фигура. На корабле первый человек. - Начальник? - Ну, начальник! Чего доброго, а их и над ним хватает... А боцман - он и старший, и вроде свой. А главное - по всей корабельной части мастак. И по жизни тоже. Каждую заклепку знает и кто чем дышит... Кончик! Теперь можно пойти храпануть.... Постой, а где ж твоя краля? Или уже разошлись, как в море корабли? - Ну чего привязался? - вспыхивает Сашук. - Ладно, ладно, уже и пошутить нельзя, - примирительно говорит Жорка и уходит спать. А Сашук бежит к матери, - может, она передумала и все-таки даст новую рубашку? Мать еще бледнее, дышит тяжело и стонет. Какая уж там рубашка! Сашук поворачивает обратно, но мать замечает его. - Посиди со мной, сынок, - слабым голосом говорит она. Сашук садится на свой топчан. - Иван Данилыч сказал - я молодец. - Молодец, молодец... - подтверждает мать. - А еще мы с Жоркой посуду помыли! Мать молчит, но Сашук и так знает - ей не по душе, что он опять был с Жоркой. Он лезет под топчан, достает кухтыль, заново рассматривает свое сокровище, потом прячет обратно. Мухи звенят, бьются о пыльные оконные стекла. Сашук складывает ладонь лодочкой и начинает их ловить. Мухи надсадно жужжат и щекотно бьются в ладошке. Однако мухи скоро надоедают. Мать все так же смотрит в угол под потолком и тихонько стонет. От этого Сашуку становится совсем тоскливо. - Я пойду с Бимсом поиграю, - говорит он. - Ладно уж, беги, - вздыхает мать. Сашук бежит, но вовсе не играть с Бимсом, а прямиком к пятой хате. Он подбегает и столбенеет - машины нет. Совсем нет. Ни во дворе, ни в сарае, ворота которого распахнуты настежь, ни за сараем. Уехали. Вот даже видны свежие отпечатки покрышек в толстом слое пыли на дороге. Значит, недавно. Может, только что. Обманул Звездочет. А еще звал приходить. Ну, не звал, а сказал "валяй" - значит, приходи, а сам... Эх!.. Сашуку становится так горько, так обидно - хоть плачь. Но он не плачет, а, сунув кулаки в карманы, насупившись, смотрит вдоль улицы, в Балабановку. Может, они не насовсем, а так - на базар или куда - и еще приедут? Хорошо бы пойти во двор и спросить, куда уехали квартиранты, однако на это Сашук не решается - прогонят и еще обругают. Лучше здесь подождать. Все равно дома ничего интересного - мамка стонет, а рыбаки спят. Сашук перебирается через канаву, садится на корточки возле старого толстого тополя и ждет. Сколько он сидит - полчаса, час или два, - неизвестно. Солнце стоит на месте, да и все равно по солнцу определять время он не умеет, а часы - откуда у него часы, если их и у отца нет. Улица пуста. Только раз тетка из одной хаты пошла в другую, потом вернулась. Да еще пробежала собака. Время идет, надежды гаснут. Сашук перелезает канаву, чтобы направиться домой, и тут вдруг видит идущего из Балабановки отца. Он весь запылился, лицо тоже в пыли, по нему текут грязные струйки пота. - Ты зачем здесь? - строго спрашивает отец, но ответа не ждет. - Как там мамка? - Лежит. - Вот беда! И Балабановку, и всю Николаевку избегал - ничего. Лошадей нет - какие теперь у мужиков лошади? А в колхозе все машины в разгоне. Уборка. Пришел в сельсовет, а там говорят: у нас один велосипед... - Говорит он, в сущности, не для Сашука, а сам с собой, потому что ему не с кем поделиться, некому пожаловаться и потому что он не знает, как быть. - В насмешку, что ли? Разве на велосипеде довезешь? До Тузлов, шутка сказать, двадцать пять километров. По дороге кровью изойдет... - А зачем? - В больницу надо мамку везти. А то так и помрет. Что мы тогда делать будем? - Ну да, - говорит Сашук. - Она же не старая! - Дурачок! Разве только старые помирают?.. И черт нас дернул вчера в село ходить, все одно без толку... А может, дорога ей повредила, растрясло... Говоря сам с собой, отец торопливо шагает задами крайних хат - так ближе, - а Сашук старается не отстать и напряженно думает. С какой стати мамка должна помирать? Ну, похворает, и все. Она уже хворала. Две недели лежала в больнице в Измаиле. Сашуку было даже лучше. Ну, случалось, сидели без варева - беда большая. Зато бегай сколько хочешь и где хочешь, никто домой не загоняет. А тут вдруг помирать! Сашук только раз видел покойницу - бабку. Лицо у нее стало маленькое, желтое и какое-то чужое. А самое страшное - она стала неживой: не говорила, не смотрела, лежала на столе, сложив руки, а потом ее увезли и закопали в землю... Сашука охватывает все большая тревога и смятение. Он уже просто бежит бегом и вдруг замечает, что отец тоже бежит, обгоняет его - и прямиком на бригадный двор. Посреди двора стоит "газик". Обе дверцы его распахнуты, во все сиденье растянулся на животе вихрастый парень. Он лежит и курит. - Слушай, - запыхавшись, говорит отец, - слушай, друг! Выручи, сделай одолжение - подкинь человека до Тузлов... А? Парень поднимает взгляд на отца. - Какого человека? - Да жинка у меня захворала, срочно в больницу надо. А тут хоть убейся - никакого транспорта. Ни лошади, ничего, хоть на себе неси... - Нет, - говорит вихрастый, - не имею права. Я "козлу" не хозяин. Проси начальника. Мне что? Скажет - отвезу! - А где твой начальник? - С бригадиром куда-то подались. Может, в лавку... Иван Данилович сидит на крыльце за столом. На столе две пустые бутылки из-под червоного и одна начатая. Напротив сидит незнакомый человек в вышитой рубашке. Нельзя сказать, что он жирный или толстый. Он просто очень сытый, весь налитой и такой гладкий, что рубашка на нем лежит без единой морщинки. - Доброго здоровья, - говорит отец, подходя к крыльцу и стаскивая кепку. - Привет, привет, - отвечает Гладкий и вопросительно смотрит на Ивана Даниловича. - Рыбак наш, - роняет тот. - Я до вас, - говорит отец. - Просьба у меня... Насквозь всю Балабановку и Николаевку избегал. Ни лошади, ничего... А в колхозе все машины в разгоне. И председатель говорит: не имею права с уборки снять, голову оторвут... - Правильно, оторвут, - солидно подтверждает Гладкий. - А в чем дело? - Жинка у него захворала, - объясняет Иван Данилович. - Недавно из больницы выписалась, сюда приехала и слегла. - Зачем же рано выписали? - Разве спрашивают? Выписали, и все, - говорит отец. Пот еще обильнее выступает у него на лице, на шее, он начинает торопливо вытирать его скомканной кепкой. - Сделайте такое одолжение... - Так а я при чем? Я не доктор. - Дозвольте на вашей машине до Тузлов отвезти. Всего двадцать пять километров... Отец заискивающе, просительно смотрит на гладкого. Тот молчит и думает. Лицо его остается неподвижным, только словно твердеет, становится еще более тугим и налитым. - Ну, - говорит он, - я эти двадцать пять километров знаю. Часа полтора будет тащиться, да там пока то да се... Это я сколько часов потеряю? Нет, не могу. Не имею права. Мое время мне не принадлежит, я на работе. В соседнем колхозе уборку заваливают, надо туда гнать, накачку делать... Изыскивайте местные ресурсы. Он допивает свой стакан, тыльной стороной ладони вытирает губы и тянется за шляпой. Шляпа светло-желтая и вся в дырочках, как решето, - чтобы продувало. Сашук переводит взгляд на Ивана Даниловича. Он ждет, что Иван Данилович сейчас скажет и этот Гладкий его послушается, как слушаются все. Но Иван Данилович молчит, смотрит в стол и размазывает пальцем по столешнице лужицу червоного. Гладкий, а за ним Иван Данилович сходят с крыльца, направляются в бригадный двор. Отец и Сашук идут позади. Отец так и не надевает кепки. Должно быть, хочет улучить момент, когда тот обернется или остановится, и снова попросить, а может, надеется, что он и сам передумает. Сашук тоже надеется. Шофер, еще издали завидев начальство, садится за баранку и заводит мотор. Гладкий, повернувшись к Ивану Даниловичу, поднимает ладонь к шляпе, открывает переднюю дверцу. И тогда Сашук понимает, что он не передумает, что мамка так и останется лежать в душной, звенящей мухами боковушке, будет страшно стонать и, может, даже помрет... Сам себя не помня, Сашук сжимает кулаки и что есть силы, со всей злостью, на какую способен, кричит в налитую, обтянутую рубашкой спину: - Самордуй! За шумом мотора Гладкий не слышит или не обращает внимания, он даже не оборачивается. Но отец слышит и дает Сашуку такую затрещину, что тот летит кубарем. Давно уже улеглась пыль, поднятая кургузым "козлом", а Сашук все еще сидит под навесом, размазывая по щекам злые слезы. Домой он идти не хочет: там отец, а отца он сейчас не любит и презирает. И Ивана Даниловича тоже. Оба забоялись. Вот был бы Жорка, он бы врезал этому самордую... Да и сам Сашук тоже бы не забоялся, если бы камень или еще что. Как запулил бы!.. Он долго перебирает, чем бы можно запулить в гладкого или прищучить его другим способом, и слезы незаметно высыхают. Взгляд его бесцельно блуждает по пустому двору, поднимается выше и останавливается на пограничной вышке. Сашук вскакивает. Как же он раньше не догадался?! У них же есть лошади - он сам видел! - а может, и машины тоже... Сашук стремглав бежит мимо старых окопов и развалин дота. Лошади возле вышки не видно, но это ничего, где-то они же есть, может, спрятаны... Запыхавшийся Сашук подбегает к лестнице и, задрав голову, кричит: - Дяди! Эй, дяди! Никто не отзывается. Сашук стучит кулаками по лестнице и снова кричит: - Дяденьки!.. Дядя Хаким! И наверху и вокруг тихо, лишь тоненько и заунывно посвистывает ветер в переплетениях вышки. С трудом преодолевая широкие проемы между ступеньками, Сашук карабкается наверх. Дверь заперта на щеколду - значит, там никого нет, но Сашук все-таки открывает. В будке пусто. Спускаться вниз почему-то намного труднее и страшнее, чем лезть наверх. Сашук пятится задом, долго ищет правой ногой нижнюю ступеньку, еле-еле достает до нее, переставляет левую и только потом снова опускает правую, чтобы искать следующую ступеньку. Подавленный неудачей, он бредет домой и уже подходит к ограде двора, когда замечает, что вдоль задов ближних хат клубится пыль. Сашук смотрит без всякого интереса - что интересного в поднятой ветром пыли? Но на повороте в пыльном облаке мелькает оранжевый кузов. Ветер оттягивает пыль в сторону, и уже ясно видно, что оранжевый автомобиль направляется к откосу, ведущему на пляж. Сашук бежит навстречу машине, потом вдруг спохватывается и стремглав бросается в барак. - Папа! Пап! - кричит он. - Тихо ты! - замахивается на него отец кепкой, которую так и не выпускает из рук. - Не видишь? Мать лежит с закрытыми глазами. Лицо у нее уже не просто бледное, а иссиня-землистое. - Так папа же! - шепотом кричит Сашук. - Там Звездочет приехал! - Чего мелешь? - Ну, дяденька этот... на машине. Пойдем его попросим. Отец вскакивает, они вдвоем бегут к оранжевому автомобилю. Ануся вприпрыжку скачет к откосу, мама ее с туго набитой сумкой идет следом, а Звездочет захлопывает дверцы и взваливает на плечо колья для тента, обмотанные простыней. - Гражданин! - отчаянным голосом говорит, подбегая, отец. - Я очень извиняюсь, гражданин... Выручите за ради бога! Он нещадно жмакает кепку. Сашук впервые видит, какое у него измученное лицо, как дрожат побелевшие губы, и у него самого губы тоже начинают дрожать. - Что такое? - оборачивается Звездочет и ставит колья на землю. Мама Ануси делает к ним несколько шагов, но останавливается поодаль. - Жинка у меня захворала, в больницу надо, в Тузлы... Весь избегался - не на чем везти! Ни лошади, ни машины - хоть убейся!.. Всего двадцать пять километров. А если тут по берегу, может, и ближе... - Евгений, на минутку! - окликает Звездочета жена. - Подождите, - говорит Звездочет отцу и отходит. Они стоят шагах в десяти, разговаривают негромко, но Сашук все слышит. - Не вздумай ехать! - говорит жена. - То есть как? - Вот так! Ты знаешь, чем она больна? - Я знаю, что она больна, и это единственно важно. - А мы? А я? Это неважно? Ты о последствиях думаешь? - Ну знаешь... - совершенно необычным, сухим и жестким тоном говорит Звездочет. - Это уже переходит всякие границы. Человек болен, ему нужно помочь... Я еще не потерял совести и, конечно, поеду. - Ах так? Пожалуйста! - еле сдерживая бешенство, говорит жена. Ноздри ее побелели и раздуваются, как на бегу. - Корчи из себя "скорую помощь" для первых встречных... Но имей в виду: я здесь больше не останусь. Ни одного дня! Хватит с меня грязи, благотворительности, паршивых мальчишек... Хватит! Завтра же уеду. Я приехала отдыхать и хочу жить по-человечески... - Как угодно, - сухо отвечает Звездочет, идет к машине. - Садитесь, - говорит он отцу Сашука и распахивает дверцу. Тот неловко, бочком, стараясь ничего не запачкать, притыкается на сиденье. Сашук забегает вперед, чтобы его заметили и тоже посадили в машину. Но его не замечают, и ему ничего не остается, как бежать следом в густой туче пыли, поднятой "Москвичом". Когда он вбегает во двор, Иван Данилович и отец уже укладывают мать на заднее сиденье. Отец садится рядом со Звездочетом, машина сразу же трогает, но поворачивает не в Николаевку, а по берегу к пограничной вышке, мимо которой тянется малоезженый проселок. Когда пыль рассеивается, Сашук видит, что Анусина мама идет домой, и даже шаги ее кажутся злыми. Сзади понуро и неохотно плетется Ануся.