10 глава. Кухтыль
День тянется и тянется, а Звездочета и отца все нет и нет. Сашук слоняется по двору, идет на берег, но там никого, а одному скучно, к тому же он боится прозевать Звездочета и возвращается домой. Рыбаки сидят под навесом, "травят баланду": рассказывают всякие байки и хохочут. Сашук хочет к ним подсесть, но его прогоняют: - Иди гуляй, мал еще, нечего тут... Сашук обижается, хотя это не впервой, мог бы привыкнуть: как только взрослые говорят друг другу про смешное, так обязательно его гонят. Наконец у пограничной вышки появляется пыльное облачко, стелясь по дороге, несется к бараку. Сашук бежит ему навстречу. "Москвич" останавливается у изгороди. Он уже не оранжевый, а желто-рыжий от пыли. Дверца распахивается, отец вылезает. - Спасибо вам, - говорит он Звездочету. - Выручили, прямо не знаю как... Вот? - Он протягивает ему смятую пятирублевку. Звездочет смотрит на пятерку, потом на отца, брови его сдвигаются, - Вы с ума сошли! Уберите сейчас же! - Так как же?.. - Вот так. Спрячьте деньги. - Может, тогда рыбки вам принесть? Свеженькой... А? - Ничего мне не нужно. Я на чужих несчастьях не зарабатываю. - Тут он замечает Сашука и рад перевести разговор на другое. - А, - говорит он, - неустрашимый охотник на дохлых крабов? Как жизнь? Нашел свою звезду? - Не, - мотает головой Сашук. - Еще найдешь, времени у тебя вагон... Слушай-ка, ты мое семейство не видел? Они на пляже? - Домой ушли. Как вы уехали, они туточка и ушли... - Туточка? Плохо дело... Сашук думает, что сейчас Звездочет снова посадит его в машину, даст погудеть в заколдованный гудок, потом газанет и они: помчатся "на край света" - к пятой хате Балабановки. Он даже делает шаг к открытой дверце. Но Звездочет захлопывает ее перед самым носом Сашука. "Москвич", как пришпоренный, срывается с места и исчезает в поднятой им пыли. - Как там Настя? - спрашивает Иван Данилович. - Сдал, - вздыхает отец. - Еще меня ругали, почему поздно. Еще б чуток и... А я чем виноват?.. Сразу на переливание крови забрали. Надеются вроде... - Ничего, поправится, - говорит Жорка, - теперь в два счета. Наука у нас... - Наука наукой... - неопределенно отзывается Иван Данилович. - Ну ладно, мужики. С Настей - сами знаете... Чего делать будем? Сегодня обойдемся - в лавку колбасу привезли... Только каждый день так не пойдет: и накладно, и при нашей работе всухомятку не потянешь... - Факт. Без приварка не годится. - Может, есть до этого дела охотники, добровольцы? Рыбаки переглядываются, пересмеиваются, но никто не вызывается в охотники. - Жорку к этому делу приставить. Пускай старается. - Я настараюсь - не обрадуешься! - А что? Вон малый и то сварил. - То малый! - Ша! - обрывает Иван Данилович. - На базаре, что ли? Дело говорите, а не лишь бы горло драть. Все молчат. - Я б взялся, - осторожно говорит Игнат, - только расчету нет. - А какой тебе нужен расчет? - В артели я свой процент имею. А тут что? - Видали жмота? - кричит Жорка. Даже Иван Данилович покачивает головой: - Н-да... Ты ж еще и не рыбак - в первую путину пошел, а туда же... - Я не чужое беру, со всеми наравне работаю. - Ну, ровней-то ты еще когда станешь... Ладно. Будет тебе твой процент. Тут и всего-то, пока Семен приедет. Передам в Некрасовку, пришлют кого ни то... Нет возражений? Все молчат. Иван Данилович лезет в карман и протягивает Игнату ключ, который всегда лежал под подушкой у матери Сашука. - На, тут все хозяйство. С завтрашнего утра начинай кухарить. Теперь пошли заправимся, а то скоро выходить... Все идут в лавку, покупают колбасу и ситро. Жорка берет себе бутылку червоного, но Иван Данилович так зыкает на него, что тот сейчас же относит ее продавцу обратно. Перед выходом в море пить нельзя. Колбаса очень соленая, твердая, но все равно вкусная-превкусная. Сашук съедает свою порцию всю без остатка, вместе с кожурой. Ситро он пьет впервые в жизни. Липучее, приторно-сладкое, оно склеивает ему пальцы и губы, но он готов выпить целую бутылку, даже две. Целую бочку. Почему Иван Данилович говорит, что так не пойдет? Лично он согласен. Хоть каждый день... Потом Сашук и Бимс, которому от рыбаков перепали колбасные шкурки, без конца бегают пить воду. - А с ним как же? - спрашивает отец у Ивана Даниловича. - Может, с собой? - Выдумывай! Хорошие игрушки - малого в море таскать. А если погода навалится? Сашук хочет сказать, что никакой погоды он не боится, пускай его лучше возьмут с собой в море, он все время хочет, а тут одному оставаться не то чтобы страшно, а так... Сказать он не успевает. Иван Данилович поворачивается к нему: - Вот какое дело, Лександра: ответственное поручение тебе. Останешься один на хозяйстве. Будешь сторожить и вообще поглядывать, чтобы ничего такого. Понятно? Сашук кивает. Если такое поручение - другое дело. - Не забоишься один? - А раньше? Боялись такие! - Ну и ладно. Может, мы засветло вернемся, сегодня кут ближний. Смотри, я на тебя надеюсь. - Лучше б запереть хату, - говорит Игнат. - На всякий случай. Мало ли что... - А ему куда деваться? И никакого случая не будет. Воров тут нет. Рыбаки уходят, а Сашук, как настоящий сторож, важно обходит свое хозяйство и смотрит, все ли в порядке. Смотреть, в сущности, не на что. Рыбоприемный цех закрыт. В бараке койки с мятыми постелями да мухи. Кладовка заперта, а двор, как всегда, пустой, пыльный, выжженный солнцем. До захода еще можно успеть сбегать и хоть издали посмотреть на "Москвича", но отлучаться нельзя: как же уйти, если Иван Данилович сказал, что надеется на него? Солнце наполовину уходит за пригорок возле пограничной вышки. Лучше всего пойти в барак, чтобы не было страшно, и запереть дверь. Но в бараке хуже: по углам уже затаилась темнота, а на улице все еще залито розовым светом. Краешек красного солнца превращается в полоску, потом в точку и исчезает. Но света пока много, и хорошо видно, что возле пограничной вышки опять стоит лошадь и машет хвостом. Значит, приехали пограничники. Сашуку не то чтобы становится менее боязно - он нисколечко не боится! - а как-то так, спокойнее. Раз там Хаким и другой, с нашивками, он в случае чего даст им сигнал - и все, будет полный порядок... А чем сигналить? Костер зажечь? Пока-то его разожжешь... Лучше бы всего стрельнуть, так нечем. Сашук приносит из барака спички и "летучую мышь". Долго не может ее открыть, но все-таки изловчается, зажигает фонарь. И вовремя. Вокруг уже совсем темно, только на западе небо чуть-чуть светлеет, но скоро гаснет и там. Сашук захлопывает дверь барака, мучается с ключом, который всегда торчит в замке, наконец ключ со скрежетом поворачивается. Сашук вынимает его и кладет за пазуху. На всякий случай. Мало ли что. Если смотреть на горящий фитиль и ни о чем таком не думать, кажется, что светло везде вокруг, а не только на маленьком пятачке возле фонаря, и тогда совсем не страшно. И Сашук старается не смотреть по сторонам, а только на огонь. К фонарю слетается мошкара. И вовсе маленькая - сущая мелюзга, и побольше, и даже совсем большие бабочки с толстыми мохнатыми животами. Мошкара не такая, как бывает днем, а какая-то блеклая, белесая. Она вьется вокруг колпака "летучей мыши", тычется в стекло и, опаленная, падает на столешницу. Сашук пробует ее отгонять, но мошкара упрямо лезет к огню и обжигается. Чтобы удобнее было наблюдать, Сашук укладывает кулак на кулак, опирается на них подбородком. Мошкара летит и летит, вьется и вьется... Свет фонаря меркнет, сужается в пятнышко, в точку. Из этой точки вновь разгорается свет, превращается в необыкновенно яркий солнечный день. Бригада в полном составе сидит под навесом, прохлаждается. И Сашук тоже сидит за столом. Во двор въезжает "Москвич". Звездочет выходит из машины, здоровается со всеми и обращается к Сашуку: "Ну, как жизнь?" "Все в порядке", - отвечает Сашук. "А мамка?" "Мамка в больнице". "Так надо ее проведать! Прошу..." Он открывает перед Сашуком правую дверцу машины. "Зачем? - говорит Иван Данилович. - Пускай сам ведет, я на него надеюсь". Звездочет садится справа, пассажиром, а Сашук важно усаживается за баранку и спрашивает: "А что надо сделать, чтобы поехать?" "Погудеть, разумеется!" - отвечает Звездочет. Сашук нажимает на дужку. Раздается такой могучий сигнал, что потрясенные рыбаки зажимают уши. "Газанем?" - говорит Сашук. Звездочет кивает и подмигивает: "Валяй!" Машина срывается с места и мчится вдоль берега по малоезженому проселку. Пограничники, высунувшись из оконных проемов, машут Сашуку, он высовывает левую руку и шевелит пальцами, как делает это дядя Семен. Вышка остается далеко позади, скрывается совсем. По выжженной степи вдоль дороги бредет стадо коров. Сашук сигналит, и коров будто сдувает ветром, а пастух, растопырив руки и открыв рот, каменеет от испуга и восхищается. Машина летит по степной дороге, и вдруг Звездочет говорит: "Погоди, чего это там?" Впереди виднеется черная точка, она быстро увеличивается, растет, и "Москвич" останавливается возле того, что еще недавно было "козлом". Колеса у него развалились в разные стороны, кузов надломился посредине и лежит пузом на земле, из-под капота идет пар, сзади дымится. Шофер стоит перед задранным к небу радиатором и безнадежно чешет затылок. Из полуразвалившегося кузова вылезает весь в поту и в саже Гладкий. Он подбегает к "Москвичу", еще загодя стаскивая свою светлую шляпу в дырочках. "Слышь, друг! - просительно говорит он. - Выручи, сделай одолжение - подкинь до Тузлов... А?" Сашук и Звездочет переглядываются. Гладкий старается поймать их взгляды и, задыхаясь, говорит: "Вот, поломалась... И ни лошади, ничего... А в колхозе все машины в разгоне... Сделайте такое одолжение. Дозвольте на вашей машине до Тузлов доехать? А? Мне там накачку делать надо..." Он заискивающе смотрит то на Сашука, то на Звездочета, комкает свою шляпу и начинает вытирать ею пот, еще больше размазывая грязь и сажу. "А когда тебя люди просили, - говорит Сашук, - тебе своей машины жалко было, да?" Пришибленный этим напоминанием, Гладкий суетится еще униженнее, но Сашук и Звездочет непреклонны. "Правильно! - говорит Звездочет. - Пусть теперь сидит здесь. Пускай знает про справедливость!" Сашук дает газ, и униженный, презренный Гладкий остается позади. Машина мчится по улицам Тузлов, время от времени Сашук сигналит так громко и пронзительно, что все шарахаются и разбегаются с дороги. На крыльце больницы стоят мамка и доктор. Мамка уже не бледная и скучная, а розовая, веселая и совсем здоровая. Доктор похож на Жорку, только с бородой и в очках. "Поправилась?" - спрашивает Звездочет. "А как же, - говорит доктор Жоркиным голосом. - У нас в два счета. Наука!" "Тогда садитесь, - говорит Звездочет, - и я отвезу вас на край света. Или прямо в космос..." И вдруг становится темно, доктор превращается в Жорку и кричит над самым ухом Сашука: - Я же говорил - вылитый боцман! Даже барак запер... Освещенные снизу "летучей мышью", возле стола стоят Жорка и Иван Данилович. - Молодец, - говорит Иван Данилович, - не подкачал. Давай ключ. Сашук достает ключ из пазухи, отдает и вдруг заходится отчаянным плачем. - Ты чего, дурной? - удивляется Жорка. - Не-правда!.. - захлебывается слезами Сашук. - Что - неправда? - спрашивает Иван Данилович. - Все неправда! - кричит Сашук и плачет, спрятав лицо в согнутый локоть. Иван Данилович и Жорка молча смотрят на Сашука. Подходит отец, берет его на руки и несет в боковушку, на топчан. Сашук затихает, но еще долго всхлипывает и судорожно вздыхает. Сон заново так и не приходит. Он просто спит как убитый, без всяких сновидений. Проснувшись, вспоминает все и первым делом хочет обругать Жорку за то, что разбудил. Только ругать уже некого - в бараке ни души, а во дворе один Игнат, разжигающий плиту. Сашук бежит к хате, в которой живет Звездочет. "Москвич" разинул пасть багажника у самого крыльца. Стоя спиной к улице, в багажнике копается Звездочет. Может... Может, он куда поедет и возьмет Сашука с собой? Может, сон произойдет наяву? А что, бабка сколько раз говорила, что сны сбываются... В дверях появляется Анусина мама, ставит на крыльцо две сумки. Сашук на всякий случай прячется за дерево. Мать уходит, потом появляется Ануся, и тогда Сашук тихонечко свистит. Звездочет не слышит или не обращает внимания, но Ануся поворачивает голову. Сашук манит ее рукой. Ануся выходит на улицу. Лицо у нее печальное или, может, просто заспанное. Сегодня она еще наряднее: в белом платье с красной каемкой, в красных туфельках и в новой панаме, тоже с красной каемкой. - Чего это ты вырядилась, фуфыря какая? - спрашивает Сашук. - А мы уезжаем, - печально говорит Ануся. - Совсем. Сашук молчит и смотрит то на нее, то на Звездочета, укладывающего сумки в багажник. Ануся опять дергает резинку панамы, та щелкает ее по подбородку. - Из-за меня? - Из-за всего. Это мама все... "Я не хочу, я ни за что..." - передразнивает она. - А мне здесь нравится. И папе тоже. - Так чего?.. - Разве ее переспоришь? - вздыхает Ануся. - Тут, говорит, ни людей, ни водопровода, ни вообще... - Как это "ни людей"? Вон сколько народу! Ануся пожимает плечиками. Они оба молчат. Долго и огорченно. - А я думала, ты мне еще краба поймаешь. Или я сама. Я бы спрятала. - Обожди! - вскидывается Сашук. - Я счас! Он стремглав летит домой, бросается под топчан, достает кухтыль и поспешно, но осторожно, обняв обеими руками кухтыль, бежит обратно. Ануся стоит у калитки и ждет. - На! - запыхавшись, говорит Сашук. Глаза Ануси вспыхивают, носик морщится в радостной улыбке. - Насовсем? На память? - Ага! - Ой! Папа, папочка! Положи и это... Смотри, какую мне вещь Сашук подарил! Ануся вбегает во двор и сталкивается с матерью. Мать смотрит на кухтыль, ноздри у нее начинают раздуваться и белеют. - Опять какая-то грязная гадость? Она выхватывает у Ануси кухтыль, яростно отбрасывает его в сторону. Кухтыль падает на железный скребок для грязи возле крыльца и с глухим брязгом разбивается. Ануся в ужасе всплескивает руками, поднимает опавший мешок из сетки - там звякают стеклянные обломки. - Зачем! Как не стыдно! - кричит Ануся и, заливаясь слезами, бросается к отцу. - Папа, папа, ну скажи же ей!.. Звездочет придерживает ее трясущиеся плечи и молча смотрит на жену. Та отворачивается, идет к передней дверце и садится в машину. Вместе с кухтылем разбивается еще что-то такое, чего Сашук не умеет назвать словами, но от чего ему становится невыносимо горько. Он лихорадочно озирается, отламывает внизу у штакетника ком сухой грязи, замахивается - и опускает руку. Его трясет от злости, он так бы и запустил грязевой ком в злое красивое лицо, но понимает, что делать этого нельзя. Он перелезает через канаву и садится на корточки возле старого пыльного тополя. Звездочет усаживает плачущую Анусю на заднее сиденье, прощается с хозяйкой, заводит мотор. "Москвич", покачиваясь, выезжает на дорогу. И Звездочет и его жена смотрят прямо перед собой, не произнося ни слова, будто между ними стоит невидимая, но непроницаемая стена. Ануся, припав к лежащему на сиденье свертку, безутешно плачет. Сашука никто не замечает. Машина поворачивает к Николаевке. Когда-то глубокая грязь на дороге давно высохла, размолота колесами в тончайшую бурую пыль. Густым облаком она взвивается за багажником и заволакивает удаляющееся оранжевое чудо.