Наталья Симонова "Жизнь как цепочка обстоятельств"

«Господи, ну почему ты создал мужчин такими невообразимыми умниками, а мы у тебя – бабы – такие дуры?!»
Это я чуть ли не вслух бормотала, с отчаянием в душе бредя через парк к метро. «Ведь посмотри, как все нечестно устроено, Господи! У мужчины же что? Вот ему любовь, вот работа, вот футбол, вот друзья, вот пиво, вот рыбалка, вот, вот, вот... все ему... И это еще замечательно, если любовь где-то на первых позициях!.. Но как бы то ни было – у него и одно, и другое, и третье, и пятое, и десятое... Все разложено по параллельным полкам, все одинаково важно, всему достойное место. И что ему эта любовь? Ну потерял, допустим, – жаль, конечно, но не такая уж и беда – вон еще сколько всего!
Счастливцы! Они не впадают в любовную зависимость...
А у нас, у женщин? Вот тебе любовь – и... И все! Остальное под ней. Или в ней, как в коконе. Все ею накрыто. Потеряй ты ее – и ты все потеряла. Себя потеряла. А как жить? Господи, как же мне плохо! Почему он так со мной...»
Я опять завыла мысленно дурным воем, да что там мысленно – явно вслух и завыла, только тихо. Замычала скорее, и слезы брызнули. Но плакать на улице в голос не хотелось ужасно, так что опять, как всегда, скрепилась, понадеявшись дома, спрятавшись от мужа в ванной, всерьез оттянуться в хорошем, бесконтрольном рыдании.
«И как я работаю?! Абсолютно не понимаю. Мне ж сейчас не до того совершенно...»
Сегодня прошло четыре клиента – и я, как могла, эмпатировала. То есть втягивалась в их обстоятельства, подключалась к ситуации, но только без их эмоций. Так, чтобы и способность соображать не отваливалась. И слава богу, не было ни одного с проблемами, похожими на мои, а то бы собственные переживания накрыли – и прощай, психологическое консультирование: ничем уже и никому не смогла бы помочь.
Сегодня не было ни одного такого, как я... А завтра? Мне давно уже пора пойти к кому-то из коллег за тем же самым: пусть помогут, пусть разберут мою ситуацию без этой моей растерянности и обиды, без моего отчаяния, которое напрочь перекрывает способность что-то рационально обдумать, из чего-то сделать выводы, что-то исправить.
Пока шла к метро, в ритм надорванному шагу выбивалось:
Тонкая
    в сердце
        ссадина
Ноет,
    как гул
        струны.
Не по заслугам
        дадено.
Отнято
    без
        вины.
Да-а... Еще недавно я думала – за что мне, мол, такое счастье! А теперь – ну за что? За что ж я так мучаюсь? Почему он вот так со мной: то был, был, и любовь была – и вдруг нет ничего. Ни с того ни с сего. Ну просто было – и вдруг нет. Да разве так бывает? Ну что ж я ему сделала-то?!

Мои ботинки не так грубы, чтобы казаться тинейджерскими. Но они основательны. Ботинки на толстой подошве выглядят основательно. Всего лишь деталь. Но подсознание ее воспринимает именно так. В моей профессии это важно – я психолог-консультант. Клиенты должны доверять уже одному моему виду. Они должны чувствовать, что вот именно здесь им помогут решить их застарелые проблемы.
Мне двадцать восемь. Не так уж и много для нашей специальности. А выгляжу я даже моложе. В моей профессии это плохо. Я стараюсь юность облика компенсировать. Черно-белой одеждой, например – черные джинсы, белая майка. Надеваю очки с простыми стеклами. Подкалываю волосы на затылке или затягиваю в хвост. Что там говорить – выгляжу я хорошо. У меня белая, нежная кожа. И очень ровный румянец. Мне не нужно ни пудры, ни тона – кожа как у младенца. У меня лучистые глаза и родинка над губой. Лицо безусловно привлекательное. И фигура ничего. Но я ее скрываю. Не паранджой или мешковатым платьем, а джинсами и просторными майками. Хотя все равно виден и рост, и осанка... Но женственность я не подчеркиваю, мне нельзя. И возраст желательно усугубить. Я – психолог-консультант.
Мой вид реально должен вызывать доверие. И он не может оставлять сомнений. Мне должны симпатизировать женщины. А для мужчин следует выглядеть так, чтобы они на меня не отвлекались. Вместе с тем мой облик ни в коем случае не должен быть отталкивающим, нет, он просто обязан привлекать – но привлекать так, как тянутся в случае чего к надежному врачу с хорошей репутацией. Моя улыбка должна греть, а спокойные уверенные интонации успокаивать и внушать веру в лучшее будущее.
Вот такая я, наверное, и есть. Вернее – была. Похоже, в данный момент мне уже не очень-то удается сохранять уверенность и спокойствие – могу ли я их внушать? Вопрос риторический... И доведись теперь столкнуться в работе с проблемой, похожей на мою, – едва ли у меня получится сохранить профессиональную рассудительность. Скорее всего, я рискую загрузиться чьими-то переживаниями по самую макушку, смешав их со своими. У нас это называется перенос... Я не смогу помочь разрулить ситуацию клиента, как не могу помочь сама себе. Потому что сильные эмоции буквально блокируют способность рационально решать проблемы. Собственно говоря, поэтому-то люди к нам и идут. Не оттого, что мы самые умные, а потому что мы их переживаниями не заморочены и смотрим на картинку их жизни чистым взглядом человека со стороны.
Сколько раз слышала: ну как у психолога могут быть какие-то проблемы в личной жизни?! Какой же он тогда психолог?.. Но это просто незнание нашей кухни. Часто люди думают, что психологи видят других насквозь и точно знают, как надо поступать в любой ситуации. Это не так. Мы, конечно, должны разбираться в людях, потому что, во-первых, нас этому пять лет учили, а во-вторых, мы этим занимаемся изо дня в день. Но жизнь так затейливо устроена, что каждая человеческая история, сколь ни будь она обыкновенна, в каком-то смысле все равно уникальная. Это потому что отношения людей почти никогда не бывают простыми линейными процессами. В них так много всего намешано, что свести все к А + В можно только условно. Вот почему в нашем деле популярен девиз: рецептов не выписываем, советов не даем. Ведь любой человек лучше всех знает свою собственную жизнь и правильнее будет, если порядок в ней наведет он сам. А мы только поможем ему восстановить способность быть логичным и рациональным. Поможем расставить акценты и структурировать груду событий с накрученными на них переживаниями в более-менее стройную схему, в которой уже наконец-то можно будет хоть как-то безболезненно существовать, двигаясь дальше, а не циклясь в проклятом замкнутом круге.
А в частной жизни всякий психолог – обычный человек. И, как любой человек, в шуме зашкаливающих эмоций он не слышит чистых нот благоразумия и рассудительности. Но как хирург не станет сам себе вырезать аппендицит, а парикмахер за стрижкой отправится к другому парикмахеру – так психолог должен обратиться за помощью к своему коллеге.
Видимо, это и мне теперь необходимо. Ведь я сама себе не принадлежу. Я попалась. Я зависима – и не вижу пока для себя подходящего выхода.

Господи! А давно ли сердце было свободным?! И вот... С Виталиком почти сразу все пошло не по правилам.
В их компании я работаю на полставки. Точнее, по договору, два-три раза в неделю провожу тренинги под разные задачи, которые ставит руководство. А он там трудится начальником отдела продаж. И один раз явился на мое занятие. Как же Вит смотрел на меня тогда – о, это реально задевало. Думаю, я ему сразу понравилась, как и он мне – но дело не в этом. Все время, пока я вела тренинг, он смотрел так, словно я его любимая полоумная тетушка, которая по тридцатому разу возбужденно пересказывает историю своей молодости. В этом взгляде читались и усталость, и терпеливая снисходительность. Он едва заметно улыбался уголками губ, будто раз и навсегда решился родственницу не огорчать, какую бы там чушь она ему ни загибала. Ни в чем практически не участвовал – а тренинг был по управлению конфликтами, – прикрывал чуть-чуть глаза и доброжелательно кивал, слегка отмахивая ладонью на соседа справа или слева, если я к нему обращалась, – стрелки переводил. Ясно было, что пришел он ко мне не потому, что не знал, как с конфликтами справляться, и не потому, что некуда время девать. Ну, может, руководство загоняет менеджеров на такие занятия, не знаю... В общем, почему-то он пришел, и мы познакомились.
После тренинга Вит задержался... Хотя нет, я сама его удержала, спросила, действительно ли ему все это было так тяжело и скучно. Он возразил, но так, как разуверяют маленького ребенка. Потом пошутил как-то удачно, потом проводить меня вызвался. Ну и понеслось. Впрочем, не то что сразу понеслось, но, говорю же, сразу друг другу понравились. А это ведь каждый знает, когда что-то такое начинается, ты при встрече с ним – или с ней – прямо вспыхиваешь радостью, и сталкивает вас – как разнозаряженные частицы, так вот и несет друг к другу. И вам кажется, что вы ведете себя очень естественно, совсем обычно, но просто вот так обрадовались встрече. Просто радость у вас – и только. А со стороны уже для всех все ясно: у людей намечается роман. Вы думаете, что у вас есть восхитительная, вас одних будоражащая тайна, а все вокруг уже в курсе, можно не сомневаться... Больше Виталик на мои тренинги не приходил. Но мы стали переписываться, потом перезваниваться, потом встречаться в кафе, устраиваться в холле поболтать, вместе обедать.
И я все чаще задумывалась, потому что уже видела, к чему дело идет. Даже не то что видела – тут и слепой догадался бы – я понимала и хотела этого. Всего с ним хотела. Да что там – я его уже обожала. И однажды, помню, проведя очередное занятие с его коллегами и с Витом слегка пообщавшись, спешила в свою консультацию и размышляла об этой порции счастья, которая мне, похоже, выпала. Что-то меня во всем этом смущало, и, кажется, даже не мое и его семейное положение... Какое-то предчувствие опасности... или беды...
Так чем же мне это счастье может грозить?
Ну, например, заразу какую-нибудь подхвачу. А? Красавцы, как он, имеют много соблазнов, много соблазнов – много и риска...
И что? Во-первых, не так уж и страшно. А во-вторых... Да зачем о такой ерунде заранее думать, даже придумывать на пустом месте!
Ладно. А вот, скажем, беременность... А? Тьфу-тьфу-тьфу!
Да нет, этого-то можно избежать. Шанс реальный... Нет, тут что-то другое пугает.
Вот, допустим, стали встречаться – и я влюбилась. А Вит – наоборот... Я страдаю... Причем сразу по двум причинам: от любовной тоски и от ущемленного самолюбия.
Тьфу ты! Ну вот откуда такие мысли?..
Ну хорошо. А если другая напасть? Все случилось – но мне не понравилось. Или быстро надоело... А он влюбился. Он страдает – стало быть, я виновата. Тоже, знаете, не клубника со сливками...
Да ладно. С чего это мне не понравится – я ж люблю его?.. Нет, тут другое. Допустим, поладили. И дальше что? Ну, поначалу о последствиях вообще не думаешь, понятно. Но раз уж я все-таки задумалась... Знаю ведь, чем все кончается. Допустим, затянуло – тут-то и попадаешь в безвыходность. Особенно если крепко прижмет. И что тогда? Я, например, не хочу ничего менять. Но если включаюсь – пропадаю с головой. А семьи куда? У него еще и дети. А кругом, так сказать, враги... Это ж сплетен не оберешься! Дойдет до моего мужа, до его жены... Да, вот что меня беспокоит, вот где опасность!
Так я прикидывала, когда у нас все только начиналось – но в то же время как была счастлива! А теперь? Теперь я ужасно несчастна.
Нет, не заразилась, не забеременела, не охладела. Не утащило нас в омут непреодолимого взаимного притяжения, где маячит развод и разрушения... Зато он, Виталик...
Но еще же совсем недавно, ну я же видела, чувствовала: любит, любит, это точно! И что сейчас?! Откуда? Господи, как мне быть? Получается, все-таки затянуло меня в эту воронку! Но только без него. Одну затянуло! Да, я вроде бы предвидела и такой конец. Вот только в свои будущие одинокие страдания как-то не верила. Ну не верилось мне.
Он изменился. Вдруг. Разлюбил меня? Но ведь это же не может быть! Так внезапно, так неожиданно... Или все-таки может? Вон у Марины Цветаевой: «Вчера еще в глаза глядел – а нынче все косится в сторону...» Вот так и он косится. Да разве же сама я не знаю, и без Цветаевой, и без всех, что все может быть?! Все бывает, знаю я! Но поверить не могу.
Если бы такое случилось не со мной! Если бы ко мне пришла на консультацию девушка и рассказала эту историю? О! Сколько рабочих гипотез я бы выдвинула и рассмотрела! Сколько выводящих из тупика вопросов перед ней бы поставила! Как я была бы рассудительна и как конструктивна! Как уравновешенна и трезва... Но нет. Не посторонняя девушка, а я сама героиня очередной трагедии под названием «Неразделенная любовь». И я места себе не нахожу, и не могу ни рассуждать, ни вести себя достойно. Я могу только плакать и спрашивать: почему?

Задумчиво смотрю на свою клиентку (у нас не принято называть клиентов пациентами, хотя сами они нередко обращаются к психологам словом «доктор». Но мы же не врачи. Мы – фасилитаторы. То есть облегчители. Мы облегчаем груз проблем. Мы помогаем разобраться в ситуации). Смотрю на Ларису, и мне снова хочется плакать от жалости. К ней, к себе.
Сегодня Лариса сидит вся подобранная. Она ко мне не первый раз приходит, и настроение у нее постоянно меняется: то воодушевится, то насторожится, то впадет в уныние. Мне не должно быть ее жалко. Жалость мешает думать, мешает анализировать. Жалость – это уже избыточная вовлеченность. Жалость – это слишком эмоционально, эмоции мешают работе. Наша жалость – во вред клиенту. Я беру себя в руки. Я не должна жалеть. Я должна эмпатировать. Сопереживать и чувствовать ее беду, не теряя способности к рацио. Поскулить с нею вместе может любая подруга. Я должна разложить перед ней ее реальность таким образом, чтобы она увидела ее как на ладони. Чтобы поняла, откуда что берется, где чего не хватает и что нужно сделать, чтобы все улучшить.
– Понимаете, – Лариса точно выжимает из себя слова, – я же тоже была подростком, да? Но я никогда не была такой, каким вырос мой сын.
Я киваю сочувственно, но сдержанно.
– Он же как с цепи сорвался. Я ведь вам рассказывала, что всегда была строгой матерью. И мальчик был как шелковый. А теперь я его не узнаю! Он грубит, он прогуливает занятия. Он курит! У него такая компания, что мне страшно мимо них проходить во дворе.
– Почему вам страшно? Чего именно вы боитесь?
– Вы бы видели эти рожи! А их гогот! И мой сын среди них! И представляете – мне же говорит, что я его достала, что со мной невозможно жить... Вот что, интересно, делать, когда тебе собственный сын так говорит?
– А вас беспокоит именно то, что он так говорит? Или то, что он так думает, чувствует?
– Понимаете, он очень изменился. Просто стал другим человеком, как будто это не мой сын.
– Для этого возраста он ведет себя достаточно типично. Тут и от вашего терпения многое зависит.
– Но я не могу выносить его хамства. А он стал постоянно мне хамить. Почему?
– По закону маятника.
– То есть?
– Вы своей строгостью, жесткой требовательностью и контролем слишком перетянули маятник ваших с сыном отношений в одну сторону, и теперь его с той же силой понесло в другую.
– Вы вот так думаете?
Я взяла со стола браслетку часов, подняла ее за кончик. Часы раскачивались в руке. Лариса наблюдала с тревожным непониманием.
– Если качнуть что-то вправо – оно потом обязательно устремится влево. Чем сильнее качать – тем сильнее будет отмашка в другую сторону.
Лариса напряженно следила за качающимися часами.
– Вот, – говорю ей, – видите? – Я качнула замирающие часики посильнее. – Понимаете? В вашей ситуации то же самое.
– Ну допустим. И что теперь?
– Ну вот смотрите. Если я не хочу, чтобы часы качались влево, есть два варианта. Первый: я должна продолжать удерживать их какой-то силой справа. Но это положение неустойчиво. Маятник согласно физическим законам все равно стремится уйти в противоположную сторону. – Лариса болезненно уставилась на кончик браслетки, который я так и держу оттянутым в правую сторону. – Есть у вас возможность силой удерживать сына в изоляции под своим контролем?
– С тех пор как он вырос – нет.
– Так. Но это ведь не должно было стать для вас совсем уж большой неожиданностью, Лариса, ведь правда? Дети растут... – Я улыбаюсь, вполне приветливо и немного сочувственно.
– Для меня неожиданность то, что он курит, хамит, грубит мне на каждом шагу, поздно приходит домой, игнорирует мои запреты...
– Лариса, дети в возрасте Антона вступают в конфликтный период своей жизни. На биохимическом уровне они переживают гормональную бурю – думаете, им легко? Конфликт происходит внутри организма, который полностью перестраивается, все это очень болезненно для самих детей в первую очередь.
– Да, я понимаю.
– Кроме того, вы слишком пережали «вправо». Но ребенок подрос и понесся «влево». Итак: ресурсов на удержание сына при себе у нас нет?
– Ну, я не знаю...
– Да они и не нужны. Человек меняется – естественно менять стиль отношений с ним. Вот представьте, что Антоша так и остается послушным мальчиком, каким он был для вас раньше. И что дальше? Учтите, что из послушного сына он превратится в послушного мужа! То есть, проще говоря, в подкаблучника. Вы этого хотите?
Сникнув, Лариса, отрицательно качает головой.
– Но почему именно в подкаблучника? В конце концов, он может продолжать слушать меня, я же его мама, я ему добра желаю... у меня жизненный опыт... Да и когда он еще женится...
– Ну когда-нибудь, по-видимому, женится.
– Но почему он именно должен стать «подкаблучником»?
– Потому что послушные взрослые дети суровых матерей чаще всего выбирают себе именно таких, как их матери, суровых, властных жен.
– Почему?
– Потому что им привит только один способ приспособления к внешнему миру – послушание. И они стремятся застабилизировать свое положение как ведомого. Для этого они находят партнера ведущего, с сильным характером, похожего на маму. Правда, есть и другой вариант: он не становится «подкаблучником», а остается «маменькиным сынком».
– Вот! И что в этом плохого?
– А то, что человек вырастает несамостоятельным. Он действительно продолжает слушаться маму. Но очень затрудняется принимать собственные решения, осознанно нести ответственность за все, что происходит в его жизни, и строить отношения с другими женщинами. И даже если мама такого вечного ребенка готова и способна всю жизнь руководить им, все равно она не вечна. И когда-нибудь он останется один. Вы понимаете? Один перед жизнью, в которой он не научился жить. Со всеми названными проблемами. Вы такой судьбы сыну хотите?
– Нет, конечно.
Я опять поднимаю часы за кончик, раскачиваю браслет.
– Итак, удержать в неустойчивом положении не можем. – Браслетка раскачивается с большой амплитудой. – Отмашка в обратную сторону нам тоже не подходит. Что же остается?
– Что? – спрашивает Лариса с надеждой. Я останавливаю браслет в вертикальном положении.
– Нормальное положение подвешенных часов – вот такое. Они просто стремятся сверху вниз, как и любой предмет, по законам притяжения. И если не тянуть вправо, они влево не полетят.
– Но сейчас-то уже улетели. В смысле – мой сын улетел. От меня. – Лариса кусает губы и ждет.
– Ситуация непростая. Но не катастрофическая.
– И что нужно делать?
– Нужно налаживать отношения не в воображаемых обстоятельствах, а в реальных. Если продолжить сравнение с маятником, то, так как часы уже раскачались, теперь нужно помочь им, уменьшая амплитуду движения, – я говорю медленно, а Лариса, не отрывая взгляда от затихающих часов, медленно кивает, – вернуться в их нормальное положение, понимаете?
– А как?
– Во-первых, набраться терпения – противодействие уже накоплено, нужно подождать. Ну и по возможности притормозить – то есть продумать и внедрить в ваши отношения новую стратегию, более продуктивную. Наш разговор начинался с того, что вы запретили сыну встречаться с друзьями под угрозой невыдачи ему карманных денег и...
Я делаю паузу, но Лариса молчит. Я продолжаю:
– ...И отказа во встречах с отцом. Так?
– Ну да, – печально соглашается Лариса.
– По сути, вы объявили Антону войну. И он ваш запрет нарушил, следовательно, вызов принял. А теперь нам нужно обсудить конкретные моменты поведения мальчика и ваши реакции.
Лариса со вздохом кивает. Я улыбаюсь ободряюще.
– Вы развернули военные действия. Нужно подумать, как их свернуть, как наладить в вашей семье мирную жизнь.

Вечером я позвонила Виту. Не сдержалась. Но он не взял трубку.
Так бывало и раньше. Бывало, не удобно говорить, или не услышал сразу звонка... Потом всегда перезванивал. Я прождала до поздней ночи. Я не могла спать – все хватала телефон, надеясь увидеть эсэмэску. Он не перезвонил. И не написал. Эта тупая боль в груди, с которой я теперь живу, кажется, никогда уже не пройдет...

Проблема новой клиентки, слава богу, опять не выглядит похожей на мою.
– Ваша мама всегда плохо относилась к вашим друзьям? – уточняю по ходу беседы.
– Что касается мужчин – да. Она никогда не принимала моих парней. Из-за нее, мне кажется, я до сих пор и не замужем. Она как-то умеет вбить клин в любые мои отношения.
– А мама замужем?
– Она с отцом давно в разводе.
– Отношения родители поддерживают?
– Папа был бы рад. Но мама не хочет даже слышать о нем. Считает его предателем. У него другая семья.
– Сколько лет вам было, когда они развелись?
– Лет восемнадцать. Они не очень хорошо жили. Часто ругались. У мамы довольно жесткий характер. Она очень категоричная. А отец мягкий человек, терпеливый. Но вечно и он терпеть не захотел.
– Вы встречаетесь с отцом?
– Конечно. Он всегда говорил, что от меня не уходил. И кстати, уходил он не к другой женщине, а именно от мамы – с новой женой стали жить только через год... Он просто не смог больше жить с моей мамой.
– А как мама относится к тому, что вы общаетесь с отцом?
– Плохо, конечно. Раньше она вообще плакала и кричала на меня из-за этого. Теперь язвит. Но я стараюсь от нее скрывать. Мне ее жалко.
– Вы не думали о том, что ваша мама, возможно, сводит счеты с вашим отцом через неприятие ваших мужчин?
– Сейчас как раз об этом подумала. Но что же делать? Эти мои новые отношения слишком важны для меня. Я люблю Сашу и хочу, чтоб мы были вместе. Но и с мамой не могу же я пойти на разрыв! Ведь правда?.. Неужели нет выхода?
– Разумеется есть.
– Какой?
– Всегда есть варианты. Давайте искать...

Сегодня у них тренинг. То есть я опять там, у него в компании. Значит – будет встреча с Витом!
Бегом через парк. Сердце ноет. Тревога и радость – неужели увижу любимого?.. Если только он на месте. Господи! А вдруг нет... В последнее время Вит перестал меня информировать о своих перемещениях, не то что раньше. Может, например, отгул взять – а я и знать ничего не буду. Буду торопиться, с ума сходить от волнения, мечтать о встрече и бояться ее, вся на нервах, и – ничего. Приду – а там пустота! Потому что теперь для меня пустота везде, где нет его.
Раньше он звонил каждый день, даже по нескольку раз звонил. Я знала все о его планах. Или многое... Своей предупредительности, как и всего остального, он лишил меня внезапно. В общем, есть маленькая вероятность, что его в конторе не будет – вот отсюда и тревога моя, и страх, которые чувствую, пока бегу через парк к их офису. Нет, я вру. Не только отсюда. Есть еще нечто, которого так боюсь в последнее время... Мы встретимся – но он будет холоден, как лоб покойника. И безразличен, как могильная трава. Господи, вот откуда у меня такие образы?!. Господи, укрепи мой дух. Помоги! Помоги, мне ведь вечером еще клиентов в консультации принимать – а я уже с самого утра как тряпка застиранная!..

– Но вы же видите, как он мной постоянно манипулирует! – Ольга, кажется, собирается плакать.
Всякий раз с грустью отмечаю особенную бессмысленность наших встреч с ней. Я поражаюсь: и как ей не жалко собственных денег, которые она платит за эти сеансы. Совершенно не нацелена на результат. По крайней мере, на заявленный. Изначально считается, что Оля хотела бы улучшить отношения с мужем. Я, естественно, работаю с поведенческими паттернами, вскрываю устойчивые и неэффективные схемы общения. Пытаюсь выявить видимые для клиентки связи между ее поступками и особенностями семейных отношений. Но она, похоже, приходит просто поболтать. Может, например, попытаться обсудить со мной, кто мой парикмахер, или где я купила эту кофточку, или вот вдруг начать плакать и жаловаться на жизнь – тянет время. Обычно меня это очень напрягает, я хочу быть профессионалом и жажду результата для своих клиентов. Я не хочу быть просто сливным бачком для их психических отправлений. Но сейчас даже благодарна Ольге за передышку. Мне самой в пору тянуть время: я измотана своими проблемами – мне все труднее заставлять себя сосредотачиваться на чужих.
– Оля, постоянно манипулировать можно только тем, кто позволяет собой манипулировать, – пытаюсь внушать, игнорируя ее слезливые потуги. – Давайте посмотрим, как именно вы это допускаете, попробуем разобраться почему.
Консультирую на автомате. Хорошо – у сегодняшних клиентов ситуации в целом типичные. Некоторое время еще можно продержаться на опыте, на технологиях. Все-таки я не новичок в нашем деле. Но это пока. В какой-то момент наработок может и не хватить, а соображаю я все хуже. Пока выезжаю на опыте... Дальше-то что?

После тренинга заглянула к нему – вроде новый диск принесла. Еще недавно мы систематически обменивались музыкой – тогда Вит казался таким увлеченным... Теперь он долго пялился в комп, пока я сидела, умирая, рядом. Он не отрывался от экрана, и взгляд был такой, точно в мониторе заключены в этот момент все его надежды на счастливое будущее. Там типа все надежды – а тут я сижу... «Что-то хотела?» – спросил вяло, не поворачивая головы и не прекращая шарить мышью. «Новый альбом принесла». – Пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы подавить очередной взрыв боли где-то над солнечным сплетением и ответить так скупо и спокойно. У меня было такое чувство, словно я публично оплевана с ног до головы. И вот представить только! Мне все равно не хотелось уходить с этого лобного места возле его рабочего стола – я болела и умирала, но и жила! Я только возле него теперь живая, только его хочу видеть и слышать. Он молча вставил мой диск в дисковод, пробежал глазами менюшку, что-то скопировал. Вернул диск. К нему зашел какой-то парень. Боже, как оживилось при мне совсем было окаменевшее лицо Виталика! Он прямо озарился весь готовностью общаться – не со мной, естественно. Они бодро заговорили о чем-то непонятном. Видимо это было продолжение каких-то производственных терок. «Ладно, пока», – я встала, направилась к выходу. «Давай, всего», – ответил он – и снова к тому парню потянулся. Меня никто не останавливал. Во мне тут явно не нуждались. В коридоре я еле-еле удержалась от слез, думаю, лицо все равно кривилось. Но я его сохраняла как могла. Встречая знакомых кивала, выдавливала подобие улыбки. А внутри бушевала самая разрушительная истерика. Мама дорогая! Как мне дальше жить?! Как работать?!.

– Просто посоветовали к вам зайти, – мямлит девушка. – Ну просто у меня отец умер. И он типа мне мерещится все время, снится... Я о нем думаю...
– Вы были очень близки с папой?
– Не очень... Точнее, не были близки. Понимаете, мой папа был лох. Мама его всегда презирала, смеялась над ним... Ну и я тоже.
– Вам тяжело оттого... что вы смеялись над отцом, пока он был жив?
– Ну типа да... Он мне мерещится. Он умер – а я его везде вижу. Он умер... Его убили. Бросили под поезд. Сначала избили... Мы с мамой всегда его презирали, а теперь вот...
Меня пробивает пот. Совершенно непрофессионально. Я разучилась держать удар. Вместо того чтобы помочь девушке, загружаюсь ее ситуацией сама. Мне страшно, мне больно, точно это кого-то из моих... из близких – Господи, не приведи!.. Вот это уже сигнал. Вот мне и не хватает технологий. И опыта как не бывало.
Пытаюсь собраться. Слушаю. Она долго рассказывает. Все про то, как они с мамой унижали и травили папу. Как он, очевидно, был несчастлив в семье. И как потом его жестоко убили. Много-много подробностей. Я пытаюсь держать равновесие. Я стараюсь изо всех сил. Нужно помочь ей ослабить чувство вины – оно всегда не конструктивно...
– Понимаете, – говорю, – в прошлом уже ничего поправить нельзя. Оно было и осталось у вас за спиной. Но в будущее мы можем взять из него наш жизненный опыт. С теми выводами, которые мы сделаем.
Я рисую схему. Луч и точка на нем, где-то ближе к началу.
– Вот это, – объясняю, – линия вашей жизни. Это отрезок, который вы уже прожили. Здесь точка, где вы теперь находитесь. А это – луч вашей будущей жизни. Видите? – Я делаю паузу, смотрю на нее, побуждая все это осознать. – Понимаете? Вот в этот отрезок уже хода нет. В то, что слева от точки сегодняшнего дня, мы уже вмешаться не можем.
Она недоверчиво смотрит на рисунок.
– Но почему я так с ним обращалась?
– Вы жалеете об этом?
– Я не знаю. Просто теперь он никак от меня не уходит.
– Вам это мешает?
– Да. Я все время мучаюсь, нет покоя.
– Люди совершают ошибки. Особенно в молодости... Говорят, на ошибках учатся...
– Папе это уже не поможет.
– Вы знаете, я думаю, ваш отец все равно был счастлив, что у него есть дочь – такая красивая.
– Да, я похожа на маму. Он маму любил.
– Вы все равно были для него радостью. Несмотря на ошибки. Может, даже злые... Но ведь все ошибаются. Важно свои ошибки осознать, чтобы не тащить их в будущее, понимаете?
– Угу.
– Однако если постоянно обдумывать, как нужно было поступить, что сделано, что не сделано в прошлом – то мы оттягиваем энергию из настоящего и будущего, понимаете? Оттягиваем вот отсюда. – И снова тычу ручкой в схему, в ту ее часть, где уже ничего и никогда не будет по-другому. А сама отбиваюсь от навязчивой мысли: «Ничего нельзя поправить, ничего!.. Все равно ничего не изменишь в прошлом, не изменишь...»
Мне страшно. Эта девчонка, Юля, ко мне, похоже, больше не придет. Уходя сказала, что ей полегчало. Но у меня такое впечатление, что она это сказала просто из вежливости, из какой-то неловкости, из желания эту возникшую между нами неловкость сгладить.
Нет. Все. Хватит. Нужно срочно посоветоваться с кем-то из коллег. Все это может плохо кончиться.

В буфет потащилась совершенно уже деморализованная. Похоже, Юля меня добила. Да чего там! Я и была добитая, своего хватает. Просто теперь еще последние силы ушли на это бесплодное консультирование. И тупо в голове крутится: ты чмо! Ты не профи! Вообще – правильно тебя бросили...
– О, Женька! – из-за столика в углу мне приглашающе махнул рукой коллега Сергей. Вот! Лучше и не придумаешь. Сам-то меня консультировать не сможет – мы приятели, почти друзья, а в нашем деле это железное противопоказание: полноценной работы в таких случаях не получается. Зато у него не считано знакомых психологов – порекомендует кого-нибудь.
Набрав на поднос еды, подсаживаюсь за Серегин столик. Он внимательно в меня всматривается.
– Женя?! – произносит с осторожно-вопросительной интонацией.
Я молчу. Борюсь с комком в горле.
– Слышал от Гальского о твоих успехах, – замечает он с расстановкой, бережно отслеживая обратную связь. А она все та же – потупившись, молчу. – Шеф тебя хвалит, сказал, что все твои клиенты возвращаются, сказал – ты настоящий профессионал.
Я подняла на Сережу полные слез глаза.
– Ну-ну, Женя, что случилось? Давай рассказывай. Давай, я тебя слушаю.
Я всхлипываю. И почему-то говорю:
– Ты не поверишь! У меня все нормально. Просто критические дни.
– Может, в отпуск пора? – предполагает он, пораздумав.
– Ну... может быть.
Чего испугалась? Почему не решилась?.. А может, и правда просто отдохнуть? Возьму больничный, на нашем участке в поликлинике бабушка добрая врачует – она всегда даст...

Неделю пробюллетенив, никакого отдыха не почувствовав, поплелась опять на свою теперь для меня изнурительную службу.

– ...Ну и снова не выдержала, понимаете? – лопочет клиентка. – Она как посмотрит на меня своими озерными глазками – я просто не могу ей отказать. А что ж, разве нужно ребенку все время отказывать?
– Ни в коем случае.
– Ну вот.
– Просто, не надо устанавливать запреты, которые сами же не можете выдержать.
– Но тут еще, понимаете, у нас с мужем единодушия нет. Он может запретить то, что я собиралась разрешить.
– Договаривайтесь. Обязательно договаривайтесь. Совместное решение родителей, даже не самое разумное, все же лучше для ребенка, чем явные противоречия в родительских требованиях. В конце концов, как говаривал Бисмарк, любая политика хороша, если ее проводить последовательно...
Клиентка уважительно кивает.
В последнее время меня особенно выручают эти ссылки на авторитеты. В собственной измученной голове мысли родятся с трудом. Но я верю, что это временно. Это временно. Я справлюсь. Я же профи. Я настоящий профи! Просто сейчас чуть-чуть не в форме...

До обеда все вроде бы шло нормально.
В три часа пришел мужчина, который измочалил меня, как тузик тряпку. Жаловался на жену. Не может найти общего языка. Вообще ни в чем. Спрашивал – надо ли сохранять семью. Вот тут я и поплыла. Нет, сначала-то реагировала более-менее адекватно. Типа с этим торопиться никогда не следует, семья – это всегда работа над отношениями, климат в семье нужно создавать и бла-бла-бла. Он слушал, вопросики задавал. Потом вдруг говорит:
– Понимаете, я вот все думаю – а зачем? Ну зачем мне все это нужно – отношения строить, терпение проявлять... Я ж ее просто не люблю больше, не нужна она мне.
«И меняяяяяяяяяяяя! – закричало мое травмированное сознание, выпадая из психотерапевтического процесса. – Меня тоже не любят! Я не нужна! Не нужнаааааааааа!»
Тут ведь как следует? В ситуациях, как у этого мужчины, надо расспросить человека грамотно, так, чтобы он сам понял, чего именно хочет и какие перед ним в связи с этим задачи стоят. К тому же изначально-то заявлено, что проблема в невозможности договориться с женой. А получается, что вроде бы это уже и вообще не нужно... Что на самом деле актуально для клиента? И что для него важно, если отбросить наслоения второстепенных обстоятельств?..
Но структурировать беседу правильным образом я не смогла. У меня были только два вопроса: «почему?!» и «за что?!». И не к клиенту, а к Виту. Я просто не могла уже помыслить ни о чем другом. Этот дядька вдруг стал для меня воплощением моего горя. Его так просто высказанная нелюбовь к жене символизировала мои собственные нелюбимость и покинутость...
Стоп! Нужно же как-то выходить из положения!
Мне нужно закончить консультацию.
Я же профессионал...
...Что я ему говорила? Что он мне говорил? Ничего не помню. Как-то на тот раз выкрутилась. Сразу побежала к начальству, попросила отгулы... Хоть день-два... Минуту передышки!
Вечером позвонила Сереге.
– Привет.
– О, привет, Жек.
– Сережа, у меня, кажется, проблемы.
– Да. Я слушаю тебя, Женя. Ты хочешь встретиться?
– Сережка, я всегда с тобой рада встретиться. Но сейчас мне нужна профессиональная помощь. Мне плохо, Сереж, – заскулила, не сдержавшись. – Найди кого-нибудь мне для консультаций, а, пожа-алуйста.
– Конечно, Жек, не волнуйся. Что-то серьезное?
– Да нет... – И почему вдруг опять засбоила?! Ведь все серьезнее некуда! – Ну так, обычная рабочая чисточка, – сказала с фальшивой улыбкой, зачем-то беря себя в руки.
– Но ты сказала: «у меня проблемы».
– Ну, немножко преувеличила. Какие там проблемы! Так, проблемки...
– Ну хорошо. Стало быть, не горит?
– Не-ет. Не горит. Подбери кого-нибудь посвободнее из приличных. Это не срочно...

Сегодняшние сеансы проходят хорошо. Я уж даже думаю, не поторопилась ли загрузить Сережку. Ну, потерпела бы еще. Все-таки я ж профи! Я ж не первый день в нашем деле подвизаюсь... Ну собралась бы как-нибудь, сконцентрировалась. Вот сегодня же – все у меня получается! А когда-нибудь пройдет и боль, и паника... Да нет, что я! У меня просто все наладится. Виталик... Он же даже не разъяснил мне ничего. А тут явное недоразумение!.. И все еще может быть хорошо.

– Нет, ну зачем же так! – оптимистично возражает моя клиентка. – А вот я верю, что все еще будет хорошо, и даже очень!
– Конечно, – я радостно соглашаюсь.
– Так что же вы тогда говорите, что ничего не изменится?
– Знаете, еще Альберт Эйнштейн заметил, что нельзя решить проблему, оставаясь в рамках той же системы мышления, которая к ней привела...
– Да что вы!
– Ну да...
– И что?
– А вы хотите теми же средствами, которые уже много раз применяли, добиться совершенно новых результатов.
– Не получится?
– Сами-то как думаете?
– Неужели не получится?
– Маловероятно.

Тискаю в кулаке телефон, готовлюсь к разговору. С тяжело бьющимся сердцем набираю заветный номер – мы должны объясниться!
– Привет. – Сердце мое того гляди ребра пробьет. «Тудух-тудух-тудух...» В ответ быстрое «привет», видимо, в смысле «ты знаешь, как я занят». – Виталь, а я по нашему парку иду... – преодолевая подступающую уже привычную истерику, пытаюсь звучать беззаботно.
– А-а... Ну хорошо. – Типа – и че дальше?
– Вит, мне кажется... – я стараюсь говорить медленно-медленно, – ты стал ко мне... как-то плохо относиться...
– С чего – ты это – взяла?! – с жуткой расстановкой, зло выдавливает мой любимый.
– Так я ошиблась? – спрашиваю резко, едва удерживаясь, чтобы не заистерить вслух.
– Слушай, у меня нет времени на выяснение отношений, – режет он безжалостно.
– Тогда давай просто поговорим, – сдаюсь я в последней надежде.
– О чем? – он вздыхает.
– Все равно. Я скучаю по тебе. – Голос мой звучит жалобно. Но надежда крепнет.
– Жень, у меня сейчас срочная работа. Я тебе перезвоню, ладно?
– Хорошо, – отвечаю тепло и почти счастливо.
Он не перезвонил. Ни через час. Ни вечером. Ни утром...

Я брела на работу, и на душе было черно, как внутри дымовой шашки. И так же взрывоопасно.
Но нужно было принимать клиентов.
В принципе – я могу... Ну что я – не профи, что ли? Что я – первый день в нашем деле?..
Первый клиент прошел.
Второй, слава богу, прошел.
Все, кажется, пока неплохо. Держусь. Включаюсь в проблемы. Ну – вроде бы включаюсь. Молодец я...
Моя третья клиентка вошла с совершенно деревянным лицом. Я указала на кресло, улыбнулась.
– Здравствуйте, как мне вас называть?
– Таня...
– А меня зовут Женя. – Я очень, очень приветлива. – О чем бы вы хотели поговорить, Таня?
Она открывает рот, но вместо того, чтобы начать говорить, закусывает губу, ерзает на стуле, смотрит себе на коленки... Явно не знает, как приступить.
– Попробуйте начать с чего угодно, – предлагаю дружелюбно. – В вашей жизни что-то произошло?
– Да. То есть уже давно происходит. Понимаете, я люблю одного человека.
Чувствую укол в сердце. Но креплюсь.
– Вы любите, – отзываюсь профессиональным эхом и киваю.
– Д-да... И, понимаете, я не знаю, любит ли он меня или нет. А я... Ну я просто больше не могу... – Таня еще недолго сдерживается, но лицо ее кривится, и она начинает рыдать. Плачет в голос. Я с ужасом смотрю на нее, пытаясь собраться.
– Танечка, – начинаю осторожно, – выпейте воды.
Она пробует пить, но чуть не роняет стакан и не может успокоиться.
– Он... он просто... – кричит сквозь слезы, – он вообще не хочет со мной говорить, он меня избегает! Я не понимаю, что случилось, почему! Ну что это все значит?! Разве так может быть, так вот вдруг?! Он же сам говорил... у-у-у...
Я чувствую, как на меня накатывает паника, но бормочу знакомые слова, пытаясь вытянуть ситуацию:
– Таня, понимаю, вам тяжело. Но давайте попробуем разобраться...
– Давайте! – Она вскидывает красное мокрое лицо с несомненной надеждой в глазах и голосе.
– Вот... вы сейчас успокоитесь – и мы поговорим. – Ее надежда еще усугубляет мое смятение. Тяну время, но уже понимаю, что ничего у меня сегодня не получится и этой девочке я не помогу, да и сама уже, кажется, без помощи не выплыву.
Я все же подсаживаюсь к Тане, глажу ее по плечу, стараясь успокоить, но с трудом сдерживаю собственные слезы.
– Мы обсудим вашу ситуацию, – обещаю автоматически, но успеваю подумать: «И что? Ну обсудим. Но что мы можем сделать?!» – Мы все обсудим, – продолжаю тем не менее, – подумаем, как лучше поступить... – «Подумаем... Только тут ничего не придумаешь. Он... просто... не любит. И все!!!»
Я заливаюсь слезами не хуже Тани. Она ошеломленно смотрит на меня.
– Ну что вы, – говорит, – спасибо за сочувствие... У вас что... то же самое?
Я только кивать могу.

– Сережа! – кричу в телефонную трубку. – Сережа! Ты мне кого-нибудь нашел, кто мне поможет? Мне очень нужно, Сережа! – Я кричу и плачу.
– Да я пока что... Ты сказала, это не срочно... Женька, ну успокойся!
– Сережа, это очень срочно! Это нужно немедленно. Сережа, я завалила консультирование! Сережка, мне просто ужасно! Умоляю тебя!..
– Жень, держись! Ты в кабинете?
– Я в туалете.
– Женька, иди в кабинет, я сейчас приду.
Я довсхлипывала. Посмотрела в зеркало – у меня детское, совсем беззащитное, заплаканное лицо. У меня очень, очень мокрые глаза, у меня дрожит подбородок, а в кулаке комок зареванного платка. Белая просторная футболка, скрывающая фигуру, запачкана на груди. Я деморализована как человек. И в настоящий момент совершенно не состоятельна как специалист. Довериться мне невозможно. Я и сама себе больше не доверяю... Чертова любовь! Чертова зависимость! Чертов Виталик!
– У меня любовная зависимость, – сказала я своему отражению. – Мне нужна помощь. – И с последней надеждой побрела к своему кабинету.

– ...Так скучаю по нему...
Я сидела на очередном сеансе психотерапии и, глотая слезы, без удержу жаловалась своему психологу Олегу. После четырех занятий немного полегчало, но о собственном приеме клиентов по-прежнему нечего было и думать. Да и жить нормально пока тоже не получалось.
– Вся душа изболелась, – ныла я, раскачиваясь всем корпусом. – Все время думаю, вспоминаю, каким он был нежным. Невыносимо больно.
Я без тормозов вываливала на Олега все, что обычно мои клиенты вываливают на меня. И это занятие приносило мне горькое, но отчетливое удовлетворение.
– На днях проснулась как от удара. Приснилось, что мы в машине, уже прощаемся, и он раскрывает ладонь, таким как бы требовательным жестом, и я кладу свою руку сверху – такой ритуал у нас был, – но слышу как будто крик у себя в голове: «Больше ни-ког-да!..» – и в этот момент просыпаюсь. От ужаса. От паники. И с таким чувством, что готова на все, на все, что угодно. С мыслью бежать к нему, кричать, что я на все согласна, что стану служить ему как пес, только бы он позволил хоть иногда его видеть, быть рядом... ну перезваниваться хотя бы... Да что угодно – лишь бы знать, что с ним происходит, только не это страшное «никогда» и «ничего».
Олег кивает.
– А вы действительно уверены, Женя, что на все готовы?
– Я не знаю... Ну нет, наверное. Возможно, какие-то ошметки достоинства еще сохранились... Но мне просто необходимо любой ценой избежать этого полного разрыва, понимаете? Не могу я так сразу остаться без него, не могу! Вот к этому – совершенно не готова, точно.
– Ваша беда, Женя, в том, что вы сейчас совсем себя не любите. И цену себе определяете ничтожную. А ценник в таких случаях всегда прямо на лбу болтается. И по этому мелкому прайсу, который вы сами себе назначили и на лоб вывесили, вас оценивают окружающие. И он – в том числе. Да что я вам говорю – вы же профессионал и все понимаете.
– Знаете, Олег, я даже не подозревала, до чего легко стать непрофессионалом в нашем деле.
– Не думаю, что это так уж легко. Вы слегка затянули с обращением за помощью, это да. Но могу сказать, что если есть путь из профессии, то есть и обратный путь. В вашем случае ничего необратимого не вижу. Будем работать.
– Конечно...
– Итак, вы утверждаете, что не готовы к внезапному разрыву с вашим возлюбленным. Я правильно понял?
– Да. Я ничего, кроме него, не вижу. Для меня просто ничего больше не существует. Если оторвать меня от него – останусь в пустоте. Да еще с огромной раной, с жуткой болью.
– Вам сейчас кажется, что ничего, кроме вашей любви, у вас нет. Это потому, что вы ушли в зависимость и потеряли границы себя.
Я послушно киваю. Олег продолжает.
– Вы слились с вашим любимым. А он, между тем, существует отдельно. И судя по вашим рассказам, тяготится этим слиянием. И он вас отторгает, защищает собственные границы.
– А раньше почему не тяготился?
– По-разному может быть. Думаю, нам это только предстоит выяснить.
– Но я просто хочу быть рядом... хотя бы иногда...
– Вы уверены, в таком случае, что он вас правильно понимает? Что он знает, что вы хотите только быть иногда рядом?
– Я не знаю. Вообще ничего не понимаю. Я не поняла, что произошло, когда это началось и почему. Было же все по-другому.
– Так. Непонятно, почему и как произошло, да? А что произошло? Что именно?
– Ну... Он как-то вдруг перестал мне звонить так часто, как раньше. А сейчас вообще не звонит. Разговаривает раздраженно... Смотрит по-другому, ну... тоже в общем с раздражением.
– И вы не помните начала, так? Не можете понять причину?
– Да. И это меня мучает больше всего. Наверное.
– А вы его об этом спрашивали?
– Спрашивала, конечно.
– Расскажите, как это было.
– Я, например, недавно специально позвонила ему и спросила: почему ты стал ко мне плохо относиться? И он, все с тем же раздражением, ответил: с чего ты это взяла?! То есть не сознался ни в чем, ничего не стал объяснять. Но интонацией снова дал мне понять, что я его достала... В том-то и дело, что прямо он никаких претензий не предъявляет. Просто меня как бы вычеркивает, а почему – неизвестно.
– Неизвестность действительно очень стрессогенное состояние. Всегда желательно разъяснить ситуацию неопределенности. Но вы уверены, что готовы выслушать любой его ответ? Какую-нибудь, например, горькую правду? Иногда нам кажется, что неизвестность – самое худшее. Но ведь она дает все же какую-то надежду. Полная определенность может эту надежду и убить.
– Да, это страшно... Нет, я не уверена, хочу ли знать что-то такое... Хотя...
– Иногда удар может оказаться слишком сильным. Но плюс тут в том, что психика уже получит всю отрицательную информацию и сразу начнет ее обрабатывать.
– Да, конечно.
– Мы постепенно как бы привыкаем к плохой информации. И уже без этой изнурительной перспективы получать дурные вести частями, напрасно надеясь на лучшее и потому не пытаясь справиться с худшим.
– Да, конечно... Вы правы. Нужна все-таки определенность.
– Нужна. Ведь, получив плохие вести, наша психика сразу же начинает создавать защитные структуры. А когда человек надеется, что все еще может быть хорошо, эти структуры не формируются... Женя, первый шаг к выходу из зависимости вы уже сделали: это признание вашей зависимости как таковой. Второй шаг – принятие себя и принятие ситуации как она есть.
– Все так. Но я не могу этого принять. Я думаю о нем. Мне его не хватает. Вернее, мне кажется, что у меня отняли всё! Ничего не осталось, – я заплакала. В который уже раз на этих сеансах.
– Женя, не мне вам объяснять, что вы не управляете вашей ситуацией, а она управляет вами. Вас это не устраивает, иначе вы не пришли бы ко мне. Вы не можете работать, и ваше поведение в личной жизни тоже не приносит желаемых результатов, так?
– Именно так. Я все понимаю. Просто... меня мучает, что еще недавно у нас все было по-другому. Мне это покоя не дает. Что случилось? Почему? Он же ничего не объясняет.
– Жень, правильно я понимаю, что вы думаете, если он объяснится, вам станет легче?
– Я не просто думаю, я уверена. Ну вы же знаете, сами же говорите: самое разрушительное – неизвестность. Ничто так не пробивает, как она. У меня сейчас все развинчено, и думать ни о чем не могу, кроме как о «почему?». Ну пусть он объяснит! Пусть он мне...
– Хорошо. Значит, по-вашему, вам нужна информация, так?
– Конечно. Тогда я буду знать, как себя вести. Не буду тупить и смогу что-то сделать для себя наконец правильное, полезное.
– Женя, а кто, по-вашему, владеет нужной вам информацией?
– Ну разумеется он, Виталик. Но в том-то и дело, что он ее не говорит.
– А я так думаю, Женя, что вы на самом деле по-настоящему не спрашивали. Ведь вы боитесь услышать нежелательный ответ. Все ваши вопросы наверняка вы интуитивно ставили таким образом, чтобы такой ответ не прозвучал.
– Да... Возможно... Хотя мне казалось, иногда я задавала вопрос вполне определенно. Олег, так вы думаете, мне не на что рассчитывать? Вы думаете, между нами все кончено?
– Я думаю, Женя, что вы так думаете. Я это только считываю с вас. И по-видимому, у вас есть причины так думать. А еще я думаю, что вам действительно нужно серьезно поговорить с Виталием. И вот этот-то будущий разговор нам сейчас и нужно обсудить.

Я быстро вошла в кабинет Вита с бешено колотящимся сердцем. Но помня все наставления Олега. Мне нужна была информация. Пора было расставить все на свои места. Хотя в глубине души оставалась надежда, что все еще можно исправить.
Мне повезло. Он был один. Я придвинула кресло поближе к столу.
– Могу с тобой поговорить?
– Ты все можешь, дорогая, – сказал он насмешливо.
– Вот это твое «дорогая» – это просто фигура речи, или я могу считать, что все еще дорога тебе?
– Ты можешь считать все, что тебе угодно, дорогая.
– Так ты готов со мной поговорить?
– О чем?
– О нас.
Он откинулся в кресле, сложив руки на животе, и молчал.
– Понимаешь, мне бы хотелось определенности.
– Какой тебе еще нужно определенности?
– Это значит, ты считаешь, что у нас полная ясность?
– Да.
– То есть ты хочешь сказать... что вот эти сейчас отношения... То есть то, что мы сейчас имеем с тобой, вот эта враждебность – все это то, к чему мы пришли?
– Нет никакой враждебности.
– Ты можешь поговорить со мной по-человечески?
– Я стараюсь.
– Я тебя чем-то обидела?
– Нет.
– Ты изменился ко мне.
Он не ответил. Я не выдержала молчания:
– Да?
– Да.
– Почему?
– Ко мне вернулась жена.
– И что?
– И все. У меня семья. У нас дети.
– Я не нужна?
Он вздохнул. Посмотрел немного мягче.
– Жень, извини. Так получилось. Это очень важно для меня. – Он опять замолчал.
– Что? – Я упорствовала в попытке не понять.
– Семья. И вообще... Я... любил этого человека... Я и сейчас еще... В общем – ты понимаешь.
– Почему ты не захотел сказать мне сразу? – Я сдерживалась, чтобы не заплакать, не закричать на него, не ударить. – Почему не объяснил?
– Мне казалось, все и так понятно.
– Ты же видел мои страдания. Зачем тебе нужно было мое унижение, эти все муки?
– Жень, ну какие страдания? Ты замужем, в конце концов.
– По-моему, тебя это не задевало.
– Вот именно – по-твоему. А меня ты не спрашивала. Жень, давай это бросим все. У меня семья – вот самое главное. Прости, если что не так, и живи счастливо.
– Мы... не сможем быть друзьями? – Мне нужна была хоть какая-то надежда. Хоть что-нибудь, только не полный разрыв.
– По-моему, ты не сможешь.
– Почему ты так думаешь? Ты ошибаешься, – заговорила я горячо. – Я как раз-то... совсем не так к этому... – Необходимо было разубедить его, получить хоть какие-то гарантии, что мы не совсем расстаемся, что еще будем видеться.
– Жень. А ты сама-то веришь в то, что говоришь? Ты себя сейчас слышишь?
Я сникла.
– Не хочу так расставаться, – сказала. – Ты мне делаешь очень больно.
– Я понимаю. Но так будет лучше.

«Козел, он еще пожалеет!»
Я шла на сеанс к Олегу в тот же вечер и про себя бормотала проклятия Виталику. Я клокотала злобой. И в то же время чувствовала некоторое странное облегчение. «Как он мог так со мной! Зачем, зачем он вообще все это начал тогда, после тренинга?! Зачем он меня увлек, если теперь бросил?..» Гнев переполнял меня вместе с отчаянием.
... – Он сказал, что нам не нужно общаться. Сказал, что так будет лучше.
Олег помолчал, задумчиво кивая.
– А вы как думаете, Женя?
– Я готова разорвать его! Почему он не сказал этого раньше?
– А что бы изменилось?
– Не знаю! Он морочил мне голову.
– Женя, вы сейчас несправедливы. У вас было столько же возможностей, чтобы поговорить с ним прямо. Вы же ими не воспользовались. У вас были свои причины. У него, видимо, тоже есть свои.
– Какие, например?
– А вы поставьте себя на его место. Вот вы говорили на одной из наших встреч, что с мужем вам стало трудно общаться, да? А легко вам было бы сказать ему, то есть вашему мужу, обо всем, что с вами происходит? Ведь все же это надо как-то объяснить. Ну разве легко?
– Да нет, конечно. Муж – человек хороший. Раньше я думала, что он у меня сам по себе, а Виталик сам по себе. Думала, что все это как-то отдельно и одно другому не мешает. А теперь мне так тяжело, а от мужа приходится скрывать, конечно, свое состояние. Ведь он не заслужил такой правды. И от этого еще тяжелее. Не могу быть собой. Хочу прийти домой – и орать, и плакать в голос, хочу лежать часами молча лицом к стене... Ничего нельзя. Потому что муж...
– Ну вот. Вот примерно так и Виталий может думать на ваш счет.
– Но почему он не выбрал меня, почему предпочел жену?! – крикнула я. – Он что, меня не любил?
– Совсем не обязательно. Просто для многих людей брак в приоритете. Дети – в приоритете.
– Да, на него это похоже.
– Ну вот. Женя, что вы чувствуете, когда думаете о нем?
– Боль. Все время боль. И когда злюсь, и когда люблю.
– А что чаще – злитесь или любите?
– Раньше больше было любви и отчаяния из-за этой любви. А сейчас, когда мы поговорили окончательно, у меня больше злости...
– Ну что ж, это совсем неплохо. Это поможет все пережить быстрее.
– Но как мне смириться, что у меня его больше нет? – Глаза мои наполнились слезами, когда я с трудом произнесла эти слова.
– Жень, на это по-любому нужно время, ты же знаешь, – сказал Олег, просто переходя на «ты». – Будешь постепенно растить в себе свободного человека. Вернешься к себе – и все увидишь по-другому.
– И мне не будет жаль, что у меня больше нет этого счастья?
– А что ты называешь «этим счастьем», Женя?
– Это когда у нас все было хорошо. Когда мы любили друг друга. И лучше этого ничего в жизни не бывало.
Олег грустно смотрел на меня. Наверное, ему меня было жалко.
– Женя, ну хочешь, все-таки займемся немножко гипнозом. В принципе, это очень мягко, в общем-то точечно. Будешь потом вспоминать своего Виталика как далекое прошлое, уйдут страдания.
– Техника гипнотического отрыва? Нет, пожалуй, не хочу. Хочется, конечно, поскорее вернуться к норме, но... Знаешь, у меня многие клиенты, которые приходят с переживаниями смерти близких, не хотят принимать транквилизаторы. Просто отказываются, ничего не объясняя.
– Знаю, конечно. Это действительно бывает не так уж редко.
– Не хотят, чтобы их избавляли от страданий. Может, им кажется, что страдания – единственное, что продолжает их связывать с умершими.
– Да-да.
– Вот и я что-то в этом роде чувствую. Мне мешает эта любовь, но чем-то она все же дорога. Давай без гипноза. Пусть будет естественный отрыв. Я потерплю, давай работать с сознанием.
– Ну давай. Тогда попробуем технику «пустого стула», – сказал Олег, вставая и направляясь к ряду стульев, стоящих возле стены. Он взял один из них и поставил посередине комнаты прямо напротив моего кресла. – Так удобно? – спросил. Я кивнула.
Олег вернулся на свое место.
– Понимаешь, Женечка, что еще важно, – начал он, – ведь вот ты в целом человек независимый, да?
– Ну да... Была.
– Ты с юности сама зарабатываешь, у тебя хорошая профессия, живешь отдельно от родителей, по характеру вполне самостоятельная. То есть это не тот случай, когда зависимость ребенка от мамы и папы проецируется во взрослую жизнь. Эта твоя болезненность в привязанности явно имеет другие корни.
– Ну да. Я сама удивляюсь, что меня так заколбасило.
– А удивляться, Женечка, наверное, нечему, потому что в твоем случае имеет место резкий и на первый взгляд немотивированный разрыв отношений с любимым, так?
– Так. Именно так. Но сейчас я уже не настолько остро это чувствую, потому что кое-что поняла после нашей с ним последней встречи.
– Вот именно. Ты получила информацию. Ты как бы получила новый шанс эту тему переработать, и какие-то ее существенные аспекты тебе удалось закрыть. Однако очень важно именно то, что ваши отношения с Виталиком были разорваны как бы в разгаре. По крайней мере, у тебя осталось такое впечатление. И вот он, незавершенный гештальт, понимаешь? – Я киваю. – Который нужно, как ты опять же понимаешь, завершить.
Я киваю – а что мне остается?
– И давай мы эту незавершенную ситуацию перенесем в плоскость «здесь и теперь». У тебя накопились неотреагированные эмоции и очень много невысказанных переживаний... Женя, я бы хотел, чтобы ты сконцентрировала свое внимание на этом стуле. И представила на нем Виталия. Представила как можно яснее.
Я постаралась сосредоточиться. Олег заговорил тише и медленнее.
– Виталий сидит напротив тебя, и ты наконец можешь с ним поговорить обо всем, что для тебя важно... Скажи мне, насколько ясный образ тебе удается представить?
– Сейчас... – Я всматриваюсь в пустой стул и думаю о своем жестоком любимом. О его лице, фигуре, о том, в какой позе он мог бы сидеть здесь. Образ Вита то появляется, то исчезает в моем воображении. Его не очень просто удерживать. Помогает то, что передо мной находится вполне реальный стул, с которым я уже связала свои представления о Виталике. – В общем-то представила, – говорю я Олегу.
– Теперь ты можешь сказать ему все, что хочешь сказать. Спросить о чем-нибудь.
– Вит, мне очень плохо, – выпаливаю я, обращаясь к стулу, и действительно вполне ясно представляю на нем ненавистного и обожаемого своего любимого. – Мне так плохо без тебя. И я не понимаю, почему ты так со мной. Ну вернулась жена. Это понятно. Но почему мы не можем встречаться как раньше? Или хотя бы дружить?.. Почему ты прямо не объяснился со мной как с другом, а безжалостно мучил меня? Ты что, совсем меня не любишь? А когда ты меня разлюбил? За что?
– Женя, как ты думаешь, что он тебе отвечает?
Я пересела на пустой стул и сказала, обращаясь к оставленному мною креслу:
– Жень, ну дело же не в любви. Просто это семья. Это слишком важно. – Так сказала я самой себе, чувствуя, что, наверное, именно так должен был ответить Вит.
Олег подошел к креслу, с которого я ушла, сел в него и осторожно спросил с нейтральной интонацией:
– Ты меня совсем не любишь?
– Я уже сказал тебе, Женя, – откликнулась я, глядя в пол, – дело не в любви. Есть другие важные вещи.
– Какие?
– Ответственность перед семьей. Годы жизни, прожитые вместе. Дети. – Не знаю почему, в голове моей всплывали эти ответы. Я чувствовала, что понимаю Виталика.
Олег пересел на прежнее свое место.
– Женя, – сказал он, – что ты чувствуешь сейчас?
– Мне грустно.
– Тебе грустно.
– Да.
– Это больно?
– Нет... Просто грустно. И пусто как-то.
– Пусто. Откуда эта пустота?
– Мы не можем быть вместе.
– Когда ты это поняла?
– Только что.

И на следующей встрече, и на следующей за ней мы снова использовали технику «пустого стула». Я проговаривала все свои больные мысли. И больные чувства. Задавала вопросы, на которые, оказывается, уже знала ответы. Моделировала реакцию Виталика. Плакала. Лечилась. В голове потихоньку все вставало на свои места.
Олег помогал. Он часто «играл роль» моего любимого. Сидел напротив на том самом стуле, слушал мои излияния, говорил сам – собственно, озвучивал мои же мысли, которые до того успела проговорить я сама. Иногда мне это было смешно – я смеялась из-за театральности ситуации. Но это, наверное, тоже было хорошо... Складывалось впечатление, что с Виталиком мы обсудили все темы, все самое важное между нами. О чем не получилось поговорить в действительности.
Я стала спокойнее. Острота ситуации как будто притупилась – так, словно прошли годы.
– Слушай, Олег, я ведь ни психодраму, ни гештальтпсихологию сама не практикую. Может, зря... Скажи, а почему это получается, что я вот так уверенно со стулом разговариваю? Это потому, что на самом деле я знаю, что именно происходит, только не осознаю, потому что не хочу этого знать?
– И это тоже. И потом, ты ведь тщательно вспоминаешь все в деталях, стимулируешь гиппокамп. Проживаешь ситуацию еще раз, и гораздо продуктивнее, чем когда просто страдаешь из-за нее. Информация структурируется. У тебя формируется более определенная и точная картина реальности. Ты по ней как бы читаешь.
– Да. Полезная штука...
– Женя, скажи, тебе еще нужен Виталик?
– Как тебе ответить... Я помню, как с ним было хорошо. Это же такое счастье! Тяжело лишаться. Но, с другой стороны...
– То есть одна часть тебя, Женя, хочет быть с Виталиком, так?
– Ну да... Я не знаю.
– То есть другая часть – сомневается?
– Кажется, да...
– Женя, нам нужно разобраться с этими твоими частями.
– Ты прав. Давай попробуем.
Олег снова выдвинул на середину комнаты стул.
– Пусть твои две части поговорят между собой. Посмотрим, что из этого получится. Ты сейчас какая часть – та, что хочет быть с Виталиком или та, что сомневается, нужно ли это тебе?
– Я сомневаюсь.
– Хорошо, Женя. Поговори с собой об этом.
Между прочим, это не так-то просто – говорить о том, что особенно важно. Тебя распирает от ощущений, но не от слов. Говорить о больном, о загнанном глубоко внутрь очень трудно. Вот эту всю кашу из противоречивых эмоций внутри упорядочить – тяжелая работа. «Олег, помоги...»
Олег видит мое замешательство.
– Женя, чего ты действительно хочешь? Чего ты хочешь, зная все как оно есть, а не только то, что тебе хотелось бы знать? Нужен ли тебе Виталик? И если да, то зачем? И какая ты нужна сама себе?
А какая я нужна сама себе? Ну конечно, сильная. Я нужна себе цельной, не распавшейся на фрагменты из-за растерянности перед бедой. Я нужна себе профессиональной. И я хочу быть довольной жизнью. Да, это так.
Все это я проговариваю медленно, с трудом подбирая слова, не глядя на Олега, то ли себе, то ли ему адресуясь.
– Женя, поговори с собой об этом, – снова предлагает он.
Я смотрю на пустой стул.
– Привет, стул, – говорю ему. – Ты сейчас – это я. Ты та моя часть, которая хочет Виталика... Слушай, а зачем он тебе? Он чужой муж, понимаешь? Он, видимо, любит другую и хочет быть с ней!
– Женя, – тихо вклинивается Олег. – Что она тебе отвечает.
Я пересаживаюсь на стул, к которому обращалась.
– Он не то чтобы ее любит, но это для него важнее любви. А меня он любил! Ну я же чувствовала! И это было так прекрасно, что отказаться просто сил нет. Хотя что значит «нет»? Кто меня спрашивал? Ведь это от меня отказались, хочу я этого или не хочу... Мне просто трудно это принять.
Я помолчала. Олег посмотрел вопросительно. Я опять пересела на свое прежнее кресло.
– А если бы он остался с тобой? – спросила. – Ты ведь замужем и не собиралась ничего менять, вспомни. Ты же не бросишь Костю, вы все-таки шесть лет вместе. И потом, Костя не заслужил предательства. И, собственно, – говорила я медленно, потому что мысли приходили не сразу, – собственно... Эта тоска и такая острая потребность в Виталике – это все зашкалило именно после того, как он переменился к тебе. Это все растерянность. Это потому что непонятно... Теперь ты все понимаешь. Можешь по-новому оценить, насколько тебе Виталик действительно нужен. Да, с ним было хорошо. Но такое хорошо бывает только в самом начале отношений. А что потом?
«Другая я» молчала.
– Мы могли бы попробовать с ним ничего не менять... – наконец неуверенно сказала «другая я»...

Через две недели терапии было очевидно, что моя самооценка выросла. Я перестала чувствовать себя побитой собакой и снова начала вести тренинги. Я выздоравливала. И уже чувствовала, что скоро, вероятно, смогу проводить и индивидуальные консультации. Единственное, что меня еще мучило, – это жгучая нелюбовь к нему. Я возненавидела своего переменчивого возлюбленного и понимала, что эта ненависть – продолжение любви, продолжение зависимости. Я все еще не была свободна.
Часто думала о нем. Не могла отвязаться от болезненных мыслей. Вспоминала себя бегающей затравленной мышью, ищущей выхода из ловушки, с телефонной трубой у пунцового уха, взмокшей от потрясения, когда он после какой-то ничтожной размолвки, которые раньше разрешались у нас на раз, совершенно неожиданно для меня членораздельно произнес на том конце телефонной связи:
– НАМ НЕ НАДО БОЛЬШЕ ВСТРЕЧАТЬСЯ.
«Сволочь... ненавижу...» – скрипела я зубами, прокручивая в голове свои тогдашние беспомощные вопросы и растерянные уточнения. Нужно было коротко ответить – каким-нибудь холодным принятием, дескать, как скажешь, дорогой. Или: окей, я тебя поняла. И отключиться, закончить разговор. Закончить! Немедленно поставить точку. И – что бы ни было! – перетерпеть. Перетерпеть все, что предстояло – все равно ведь придется! Только тот момент утраченного достоинства уже будет не вернуть... И, кстати, неизвестно еще, как бы он реагировал дальше, если бы я проявила силу и независимость, а не растеклась утратившей форму лужей. Неизвестно...
Но когда разбивают сердце, а ты всего лишь женщина, разнежившаяся в любви... Но когда удар – как короткий тычок под дых... Я не знаю, кто бы смог – я нет, не смогла сохранить презрительную немногословность. Нет, глупые вопросы, путаные слова так и сыпались из меня – нарезающей круги по коридору офиса со все разраставшейся болью в груди, судорожно пытающейся что-то понять, что-то срочно изменить и поправить...
И этого я тоже не могла ему простить. И в этом моем малодушии он тоже был теперь виноват передо мной. И меня это мучило. «Господи, – молилась я мысленно всякий раз, когда за душу меня кусала ненависть, – позволь мне относиться к нему равнодушно! Позволь не испытать ничего, когда я встречусь с ним нечаянно».

Снова от метро через парк. Опять, опять этот парк. И сегодня тренинг. В том самом офисе. И, наверное, увижу его. Но мое сердце пусто.
Наконец-то, наконец оно пусто. Я так устала от ненависти, а еще раньше от горькой любви – что эта пустота – моя отдушина. Я должна испытать ее, эту пустоту, этот покой. Если случайной встречи не получится – сама к нему зайду. Просто проведать. То есть ему скажу, что проведать. А на самом деле – чтобы проверить! Проверить свое равнодушие. И надеюсь, оно достаточно безмятежно.
До тренинга час, специально вышла пораньше. На испытание равнодушия много времени не нужно. Да, лучше сразу зайду. А то буду еще на тренинге об этом думать, стану отвлекаться – оно мне надо?..
Я вхожу в офис. Подхожу к пропускной вертушке, касаюсь пропуском считывателя и иду к лифту, чуть-чуть волнуясь и с твердым намерением сразу подняться в его кабинет. Если он занят – просто поздороваюсь: мне главное ощутить, что пустота в душе никуда не делась, когда он предстанет прямо передо мной. Нужно убедиться, что ничего от его появления не изменится.
– Привет!
Виталик стоит у лифта и улыбается мне.
– Привет! – отвечаю ему – и понимаю, что в его лице сейчас больше растерянности, чем в моем. Отлично! Так я действительно равнодушна к нему наконец?!
– А ты что здесь... Я думал, ваши тренинги у нас кончились.
– Опять начались. С нами заключили договор на новую программу, пригласили именно меня.
– Здорово.
– Да. – Я улыбаюсь. И осознаю, что действительно прошлых чувств во мне не осталось. Но есть новое. Это чувство теплое, светлое – как издалека вспоминаешь о чем-то хорошем, но безусловно прошедшем и принадлежащем только прошлому, в сегодняшней жизни лишнем.
Подъехал лифт. Поднялись. Остановились в коридоре.
– У тебя время есть? – спросил он, кажется опасаясь, что придется сейчас расстаться.
– Совсем немножко.
Я улыбаюсь. Мне просто хорошо и спокойно. И все. И ничего не нужно.
– Заходи... Поболтаем. Давно тебя не видел. Как ты?
– Я хорошо...

Не стала я заходить к Виталику. Да, собственно, и не обещала – сказала: может быть, если получится. И не зашла.
Я почти бежала к метро – меня распирало от радости. На душе так было хорошо, как после долгой зимы, после тяжелой болезни. Свобода обнимала меня, я купалась в своей беззаботности. У меня нет любви. У меня нет ненависти. У МЕНЯ НЕТ ЗАВИСИМОСТИ! Я могу принимать любых пациентов. И пусть у них самих будет любовная зависимость – я сумею помочь им. И хорошо, что это все было со мной. Все-таки отрицательный опыт оставляет больше ценного жизненного багажа, чем положительный, больше дает... Но и больше отбирает. Он отбирает свежесть чувств – но дает устойчивость. Как прививка от болезни формирует невосприимчивость по отношению к возбудителям этой болезни.
Значит, я никогда больше не полюблю так ярко и счастливо.
Но и не окажусь впредь в такой чувственной пропасти. Не доведу себя до такого катастрофического непрофессионализма. Не разрушусь до таких руин.

Я решила попрощаться с Олегом.
Надеюсь, его консультации мне еще долго не понадобятся. И если ему самому потребуется помощь грамотного психолога – возможно, это буду я...
– Женя? – Олег с удивлением оторвался от монитора компьютера.
– Привет. Пришла сказать спасибо. Сегодня виделась с Виталиком.
Я выдержала паузу. Олег улыбался, ждал продолжения.
– Он мне понравился, – сказала я наконец. – Милый человек. И это все.
– И все? – ласково усмехнулся мой «гуру».
– Да. – Я устало опустилась на стул. – Признаться, это больше, чем я рассчитывала. Вообще-то надеялась, что удастся относиться к нему равнодушно, а получилось еще лучше. Он мне не нужен, но симпатичен. Просто по-человечески симпатичен, хотя и чуж. Правда, здорово?
– Угу. – Олег серьезно кивнул. И подтвердил мои собственные ощущения: – Вот ты и свободна.
Я вздохнула.
– Свободна. И пуста до гулкости. Знаешь, странно. У меня была такая эйфория по поводу этой свободы. А сейчас...
– Что?
– Грустно от пустоты. Чувство потери чего-то важного в себе.
– Это не настоящая пустота... Тебе аппендицит оперировали?
– Нет.
– Ну и хорошо. Просто хотел объяснить на примере. Когда удаляют какой-то воспаленный орган, вот хоть аппендикс, возникает временная полость. После ткани сходятся. Но сначала некоторое время продолжают держать старую форму. И поэтому шов немного втянут. А потом расправляется. Понимаешь?
– То есть это не пустота вызывает грусть, а...
– Привычка сильных переживаний. Которые мешали тебе и жить, и работать. Но очень тебя занимали. Ткани после аппендицита сходятся и заполняют образовавшуюся было полость. А пустоту в душе заполнят новые, более продуктивные переживания, чем те, от которых ты хотела избавиться и избавилась.
Я кивнула. Олег, как всегда, был прав.
Пожалуй, я еще не скоро смогу его консультировать...

А через два дня я наконец принимала клиентов в своем кабинете. Мое руководство, с готовностью обрушило на меня очень плотное расписание. Слава богу, добрая профессиональная слава, которая у меня была до срыва, еще не умерла среди наших клиентов. На меня опять стали записываться. Проблемы с детьми, с родителями, нелады с женами-мужьями, страхи, болезненная застенчивость, неудачные попытки создать или сохранить семью, нескладывающиеся отношения с противоположным полом – все это замелькало передо мной привычным хороводом...
– ...Понимаете, – кусая губы, с трудом рассказывает девушка, – мой парень... он стал ко мне как-то... равнодушен, что ли... Понимаете, это невыносимо. Я не могу объяснить. Но... вижу огромную разницу... как раньше относился... а теперь он... А я уже совершенно не могу держать себя в руках, все время плачу. Не знаю, что мне делать.
Я киваю сочувственно – я все понимаю.
– Все время пытаюсь с ним как-то... объясниться, – продолжает она, с трудом подбирая и выдавливая слова, – но он... Звоню на работу – он вообще-то не любит, когда я его на работе отрываю... Вот. А я звоню – ну не могу не звонить, только о нем ведь и думаю. Вот... И сразу чуть не плачу – а он там жует, смеется с кем-то, потому что у него перерыв, у него хорошее настроение... У него всегда хорошее настроение, пока я не испорчу... И он болтает с товарищем. А я... Ну у меня сразу губы трясутся, комок в горле. Его это раздражает... В общем... ему как будто стало на меня наплевать... – Глаза девушки наполняются слезами. Она пробует сдержать их, но напрасно.
Вот и оно.
Передо мной агония отношений и любовная зависимость. И как я реагирую? Ничего личного. Только интересы клиентки.
– Понимаю, Аня, – говорю ей с сочувствием и твердостью. – Постарайтесь успокоиться и давайте обо всем поговорим подробно.
– Вы поможете мне? – Аня поднимает измученные глаза.
– Давайте лучше поработаем так, чтобы вы смогли помочь себе сами. Это будет надежнее...
Я чувствую себя сильной как никогда. И то, что еще недавно казалось неразрешимой бедой – стало бесценным жизненным опытом.

Аня ушла чуть ободренная, а на меня накатила усталость. Слава богу, ближайший час не занят. Я включила чайник, поставила музыку... Нет, это не усталость. Это скука. Мне скучно. Была я наполненной, но зависимой. Стала свободная. И пустая, как барабан.
Вот все вроде есть – а чего-то не хватает.
Ну хорошо. Понятно, чего не хватает-то... У Ани драма – да это ведь и жизнь. Буря эмоций, ни одного пустого миллиметрика в душе – все заполнено чувствами, надеждами, переживаниями. Вот только спросить меня: хочу ли я обратно туда, в ту бурю, которая есть беспросветность тоски и ожидания, зависимость, одинокий любовный бред? Господи, да не дай бог!
Ну и вот. Что и требовалось доказать.
Я отпила из кружки глоток – остывающий чай показался противным. Подошла к окну... Нет, не может быть! Кровь ударила в голову. Возле входа с краю парковки притулился его внедорожник. Нет, мне это мерещится... Да какое – мерещится! Что я – номеров его не знаю? Значит, явился... Я улыбалась бессмысленно, сердце стучало в мозгу гулкими ударами. Прислушалась к себе. Хорошо? Хорошо. Но, в общем, голова на месте. Не то что два месяца назад.
Спокойно собралась и вышла на улицу. Не буду его замечать сразу, посмотрю, что он собирается делать... Вит выбрался из машины. Заметил меня – я видела краем глаза. И... прошел мимо.
Я отошла подальше, прежде чем обернуться. А может, все же не заметил?.. Вернулась к проходной. Вит как раз получал гостевой пропуск. Два месяца назад я бы уже брела отсюда вон, с сердцем, в очередной раз пробитым острой болью. Я бы безутешно плакала от разочарования и обреченности. Возможно, затаилась бы в кустах, переживая адреналиновый шок, неотрывно глядя на двери офиса, пытаясь понять, что происходит. Или вернулась бы в офис, преодолев внутреннюю панику, – моих усилий хватило бы только на это, их не достало бы еще и на жизнерадостное лицо, беззаботную беседу. А сейчас...
– Телефон забыла, – улыбнулась я охраннику.
– Бывает, – улыбнулся он.
Виталик обернулся, пройдя через вертушку.
– Привет, – сказал ласково. – Ну что, потеряшка, опять где-то голову забыла? – Всегда любил подшучивать над моей якобы рассеянностью и мнимой наивностью.
– Телефон всего лишь, – отвечала я нежно, ему в тон. – А голова со мной. Ты-то что тут?
– А у меня дело к твоему боссу.
Возникла пауза. Два месяца назад для меня она была бы мучительной. А сейчас, даже с учетом легкого разочарования (ведь не такой причиной объяснила я себе его появление), ласково и спокойно улыбнулась.
– Приятно видеть тебя. Так неожиданно.
– Ну... – Он пожал плечами, состроил шутливую гримаску. – Если хочешь, подожди, я думаю, там быстро. Подвезу тебя немножко.
– А сколько ждать? – уточнила я нехотя.
– Минут пятнадцать, думаю. Хочешь, заедем куда-нибудь, посидим, поболтаем. Давно не виделись...
– Ну давай. Только не долго.
– Ага. – Он оживился. – Тогда я пошел...
– Хорошо. Я в холле посижу.
– Давай. Я быстренько.
Вит явно был обрадован.
Я тоже. Хотя и иначе, чем когда увидела его из окна и подумала, что приехал он ко мне... Но так тоже хорошо.
В общем – все хорошо у меня.
Даже здорово! Посидим, поболтаем... как раньше. С ним приятно говорить, он веселый... Смотреть на него приятно, он красивый... Правда, «как раньше» уже не получится.
И не надо! И слава богу!
А что, если уйти прямо сейчас?
Я быстро шла к проходной и хихикала себе под нос. Почему-то мне казалось очень забавным, что Виталик выйдет, а меня нет.
– Извини, дорогой, – ласково пропела я в трубку, подавляя смех. – Меня тут вызвонили... Не получится посидеть.
– Да, хорошо, – сказал он отрывисто. – Может, подвезти куда? – добавил поспешно.
– Спасибо, я уже далеко.
– Все нормально? – Он, похоже, тянул время.
– Все очень хорошо.
– Ну пока.
– Пока, – я чмокнула трубку и отключилась.