Онтологический сюжет
– Вы вот эту шишечку давно заметили?
– Да я ее вообще не замечала. А что это? – попробовала уточнить Таня. Но врач не ответила, неприятно и сильно надавив пальцами в ямку над ключицей.
– Не беспокоит?
– Н-нет... кажется.
К онкологу Татьяна попала случайно, приходила к хирургу посоветоваться насчет крупной родинки. И хирург, небрежно закрыв тему родинки («ну, мешает она вам – удаляйте»), строго поинтересовался, давно ли была у онколога. Что-то там ему не понравилось, какие-то уплотнения в груди.
– Да нет, – задумчиво растягивала слова пожилая докторица, пальпируя Танину грудь. – Молочные-то... у вас... не особенно... есть, конечно, мастопатийка диффузная, есть... Но это сейчас у каждой второй... Вот, пожалуй, и здесь вот тоже... узелочки... Не побаливает?.. Да нет, тут ничего такого особенного я не нахожу. Ну, в диспансер, конечно, на снимочек сходите... Верочка, выпиши на маммографию... Ох, не нравится мне у вас эта шишечка, – пробормотала доктор озабоченно; шустрые пальцы ее снова прощупывали плотность над правой ключицей. – Вот не нравится! И сразу после диспансера ко мне, слышите? Сразу же! Там посмотрим...
Беспокойство относительно какой-то там шишечки Тане не передалось. А вот направление на маммографию показалось зловещим. Спустившись в вестибюль, она повнимательнее рассмотрела профессиональные каракули на бланке, определенно разобрав в графе диагноза слово «систем.». За точкой, обозначавшей, вероятно, сокращение, стоял знак вопроса. И, в общем-то, неуверенный этот знак, да и само слово выглядели довольно безобидно...
Заведение, называвшееся маммологическим диспансером, подавляло густой атмосферой скорби. В голос тут никто не разговаривал, шуршали придушенно, некоторые даже плакали. Физиономии регистраторш в окошках казались суровыми, лица пациенток выражали уныние. Тихие, печально молчащие женщины заполняли просторный холл, и в каждой из них Тане виделась несчастная ампутантка, лишившаяся или готовящаяся лишиться груди на операционном столе. «Неужели такое может случиться и со мной?! – ужасалась она, невольно поддаваясь разлитому здесь повсюду настроению обреченности. – Но это же немыслимо! Как такое можно перенести? Как привыкнуть?..»
И в кабинет Таня вошла, уже совершенно изнемогая от страха. Разделась автоматически, попутно отвечая на вопросы о возрасте, родах, абортах, болезнях и жалобах. Медсестра, прикинув на глазок Танин рост, опустила сканер устройства пониже. Татьяна, как-то неловко от накатившей вдруг беспомощности, возложила правую грудь на гладкую пластиковую площадку, и сверху сразу же стал опускаться похожий на пресс рукав. Несколько мгновений она ощущала несильную боль, чувствуя грудь расплющенной. Потом тот же фокус проделали с левой – и процедура неожиданно быстро закончилась.
– Ну вот, – объявила доктор, – все у вас в норме! Всех вам благ и желаю больше у нас не появляться.
Таня летела домой осчастливленная. «Какая я все-таки впечатлительная! – думала она, улыбаясь. – Стоило посидеть пятнадцать минут в этом шелестящем холле – и погрузилась в отчаяние; а сказали, что здорова, – и сразу эйфория! Но что изменилось-то со вчерашнего дня? Ничего!»
Прошло лето, наступил сентябрь. После августа, наполовину проведенного в Греции с мужем и сыном, Татьяна чувствовала себя совершенно обновленной. Она загорела, как мулатка, и выглядела сногсшибательно. «Вот теперь не лишнее и полечиться, – решила, отправляясь к онкологу. – Теперь терять нечего».
– Да как же так можно! – шумно гневалась врач, ощупывая злополучную шишечку. – Что ж за дикость такая! Я направляла вас на снимок груди, потому что это нужно для консультации в диспансере – это было в мае! Сейчас сентябрь! Вы не понимаете, что все очень серьезно?
Вроде бы Татьяна понимала, но в то же время думала: «Слава богу, что не пришла летом: фиг бы она отпустила меня на юг! Запугала бы ответственностью – и пропал бы отдых».
– Боже мой, да где ж вы так загорели?! – вскричала докторша, едва она разделась. – Неужели еще и на солнце проторчали эти месяцы?
– В Греции, – виновато призналась Таня. – Всего две недели.
– Час от часу не легче! Быстро в онкодиспансер! Быстро!! Разве ж с такими диагнозами шутят?!
Таня побоялась уточнить, о каком именно диагнозе идет речь, но за дверью кабинета снова изучила направление. И снова обнаружила это, уже знакомое ей слово «систем». «Какой «систем»? – подумала грустно. – А все-таки хорошо, что съездили! Вдруг в последний раз?» Нет, уж в чем она не раскаивалась, так это в отпуске. «Мальчику-то какая память...» – неожиданно подумалось о сыне. На глаза навернулись слезы. Таня решила отныне пунктуально придерживаться всех предписаний врачей.
В диспансере, возле нужного кабинета сидела, скрючившись, сутулая женщина и что-то бормотала. Татьяна тоже присела на скамью, собираясь с мыслями. Внезапно дверь распахнулась, на пороге показалась перепуганная бабушка с влажными от страха глазами. За нею вывалился здоровенный мужичина в белом халате с абсолютно красным лицом.
– Сколько можно объяснять! – орал бело-красный. – Десять раз повторил! Десять раз! Идите и спрашивайте в регистратуре! Следующий!
Женщина, сидевшая перед Таней, ни жива ни мертва скользнула за ним, но, показалось, моментально оттуда выбежала, вытирая глаза платком.
– Следующий! – послышался рык из кабинета.
«Быстро принимает», – в смутном ужасе подумала Татьяна и открыла дверь, твердо решившись не поддаваться панике.
– Направление! – тут же гаркнул краснолицый.
Стараясь сохранять самообладание, она положила на стол бумаги.
– Р-раздевайтесь!
Хмуро потискал грудь и с ожесточением набросился на несчастную шишечку у ключицы.
– Результаты анализов – где? Пункция?
– Я... принесла все, что сказали, – тихо и взволнованно начала объяснять Татьяна. – Все, что мне участковый онколог...
– Пункцию делали?!
Таня растерянно молчала, пытаясь понять вопрос. Она догадывалась, как тяжело ей будет прийти сюда во второй раз, если свирепый доктор прогонит ее, не досчитавшись каких-то бумаг.
– Сюда? Вот сюда кололи? – нервозно выкрикивал доктор, тыча пальцем в Танину ключицу.
– Н-нет.
– Та-ак!.. Какого района? Фамилия участкового врача? Ага! Баба! Понятно. Никто не хочет заниматься делом! Всем по фигу, в особенности бабам! Евгения Пална, фамилию разгильдяйки запишите, будем разбираться!
Из окна потягивало сквозняком. Полуголая Татьяна дрожала от холода и напряжения. Краснолицый доктор, ругая баб, со звоном рылся в стеклянном шкафу.
– Все самому! Ник-кому ниче не надо! – орал он, с остервенением перебирая инструменты. Медсестра смотрела в окно.
Игла, в конце концов выбранная, показалась Тане чудовищной. «Хруп!» – послышался ей звук ломаемых хрящей, она сильно сжала кулаки, вонзая ногти в мякоть ладоней, чтобы отвлечься от боли и страха. Врач неистовствовал:
– Ч-черт! Не берет! З-зараза! Совершенно отвердела! Это они скоро умирающих к нам присылать начнут для первичного консультирования, дожили! А пораньше нельзя было направить больную?! Ох, бабы... Не идет, хоть лопни! – Свирепый лекарь с силой тянул поршень на себя, совершенно неудовлетворенный каплями сукровицы, попавшими в шприц. – Нет! Не идет! Окаменела совсем... Надо класть в стационар на биопсию.
– Что писать-то? – поинтересовалась сонная медсестра.
– Что! Системное, естественно! Что ж еще... Боли бывают? – обратился к одевающейся дрожащими руками, путающейся в одежде Тане. – Вот здесь? А здесь? По вечерам температура? Слабость? Зуд? Потливость?
Ну да, кое-что было... И температура иногда, и боли, а больше – слабость... Но она-то объясняла это акклиматизацией после Греции.
– Вот! – громко радовался доктор. – Вот, пожалуйста! Системное – что ж еще?
Таня наконец оделась.
– Значит так, – сказал врач неожиданно миролюбиво, – пойдете в свою поликлинику, соберете документы, вам там отметили на бланке, какие именно. Сейчас запишитесь там внизу, на первом этаже, в журнал самозаписи... недели через две, я думаю, как раз успеете справки собрать. Все ясно? Приезжайте уже со всеми документами. Но только с утра: будем госпитализировать.
Она обернулась у двери:
– А что у меня?
– Ничего определенно сказать нельзя, нужно делать биопсию! – отрезал врач. Но смягчился и добавил: – Предположительный диагноз – так называемое системное заболевание.
«Не рак», – подумала Таня.
– Это серьезно?
– У нас все серьезно.
– А что значит системное?
– Канцер лимфатической системы, – еще гуще нахмурился доктор. – Лимфогранулематоз.
«Канцер...» Только теперь Тане показалось, что ему жалко ее, что он сожалеет. Но привычка не вникать – на такой работе вникать – свихнешься! – заставляет быть формальным и жестким. «Спасибо на том», – подумала она грустно. Спустилась в вестибюль. Записалась в журнале, вышла на улицу и побрела к метро. «Заболела... заболела...» – твердила про себя машинально. И, очнувшись, вдруг изумлялась: «Да как это? Смерть?! Вот так... вдруг? Ничего не случилось – а я – умираю?..»
«Как это может быть, – думала Таня, – чтобы смерть подобралась так незаметно? Почти ничего не чувствую... Ну да, недомогания. Да разве же какие-то особенные? Ведь бывало и раньше – и ничего... Я ж думала, это после Греции, а оказывается – смерть?! Неужели умираю? И все? Действительно? Правда? Но так не бывает... Что – очень скоро, быть может, МОИ похороны?.. МОИ поминки?.. Поминки... В последний раз, об усопшем... только хорошее...
Татьяна представила себе лица потрясенных близких, заливаемые неудержимыми слезами. Их поминальные речи, сумбурные воспоминания... Бессильную немоту. «Такая молодая – невозможно поверить...»
Она заплакала, не сразу почувствовав, что заливается слезами прямо на улице. Было жалко себя, жалко их – родных, друзей, а особенно – осиротевших без нее сына и мужа. Как они станут жить? Костик еще маленький... А Алеша – он ведь даже не прописан в квартире, хотели-то как лучше, площадь выгадывали... И вообще... Она их так любила – кто ее заменит?!
«Нужно написать письмо, – придумала Таня. – Письмо им всем. Пусть прочитают, когда вернутся с кладбища... Или лучше звуковое, на магнитофон. Сама все скажу... Как будто живая...»
Она шла к метро и представляла собственный голос, ласковый и проникновенный. Голос уговаривал близких не убиваться по ней слишком сильно. «Костенька, сыночек, я была счастливой мамой... Ты у меня самый добрый, самый лучший... Алешенька, спасибо тебе... за любовь... за такую... Я... так была... сча... Нет, это не возможно!» – Таня прислонилась к забору, уткнулась в платок. «Ладно, – подумала, – все потом. Нужно домой доехать». Но мысли сами собой в голове крутились, не отпускали: скажу им, что умереть молодой – не так уж плохо... Скажу, что не пришлось зато дожить до беспомощной старости, до настоящих потерь... Не пришлось хоронить их самих, таких любимых...
Вернувшись домой, она кинулась к книжным полкам, достала справочник фельдшера 1958 года – единственную в доме медицинскую книгу – отыскала «лимфогранулематоз» и убедилась, что заболевание у нее злокачественное, что причины неизвестны, а лечат преимущественно облучением. «...Болезнь... длится 2–3 года...» – прочла. «Два-три... Костику будет двенадцать... или тринадцать... Нужно подготовить мальчика раньше... до того... Волосы выпадут... ресницы... Мучение и смерть – вот что мне осталось», – подвела итог, захлопывая справочник.
Таня постаралась отвлечься, занимаясь домашними делами, и это ей почти удалось, они довольно весело поужинали втроем. Только отправив Костика спать, дождавшись, когда он угомонится, она решилась наконец поговорить с мужем о главном.
– Алеш, я в диспансер ездила.
– Да-да. Рассказывай.
– Знаешь, ничего хорошего. У меня какой-то лимфогранулематоз. Это вроде бы... ну как бы... ну... рак, что ли... лимфатической системы... Предположительно, – объяснила, запинаясь, испытывая почему-то неловкость за серьезность диагноза.
Она стала рассказывать про визит в диспансер, не удержалась и заплакала, уткнувшись в мужнино плечо. Прошло несколько минут; они сидели обнявшись, почти не двигаясь. Тане полегчало. Она подняла глаза и испугалась – на щеках Алексея блестели бороздки слез.
– Алешенька, не надо меня оплакивать раньше времени.
Он вытер лицо рукой.
– Ну что ты! Нет!.. Просто так жалко тебя, все это вдруг навалилось... Но ты не думай, мы будем бороться! Сейчас знаешь как медицина шагнула. Мы справимся, не переживай.
...Таня проснулась посреди ночи с чувством, близким к панике. Ей показалось, кто-то стоит в темноте. Кто-то или что-то. Огромное – застыло у окна, распространяя ужас. Страх смерти стоял перед ней и одновременно был внутри, испуская наружу волны холода. Казалось, кожа у нее покрывается инеем, как извлеченная из морозилки и оставленная на столе курица. «Дальше будет хуже», – подумала Таня, всматриваясь во мрак. Меж тем по ковру мимо нее мирно прошествовала совершенно другая, явно жизнеутверждающая сущность на мягких лапах. И она протянула руки, как за своим спасением – схватила кошку, сунула под одеяло, прижимая к себе. Зверь напрягся, пробуя вырваться, но скоро размяк, засопел, наполняя хозяйку живым теплом. «Лёшик прав, – засыпая в обнимку с животным, успела подумать Таня, – будем бороться... Нельзя поддаваться... этому... этому...»
Проснувшись утром, она сразу вспомнила о победоносной борьбе кошки с небытием – и все показалось не таким уж страшным. Бодрый Леша тоже выглядел спокойным и уверенным.
– Ничего, Танюш, – поцеловал он ее, уходя на работу, – собирай пока справки. Мы тебя вылечим! У меня и знакомства среди онкологов есть. Все хорошо будет.
И Таня стала ходить в поликлинику как на службу, заодно пытаясь привыкать к новому для нее статусу «больной».
Она ожидала, что все здесь – весь медперсонал, – едва услышав о ее несчастье, едва взглянув на нее – молодую, красивую, кроткую, – так и замрут в скорбном оцепенении; и, подавленные виноватостью собственного благополучия, так и кинутся помогать, чем только можно. Но в каждый кабинет тянулась очередь, иногда на два, на три часа, врачи были труднодоступны, и с отзывчивостью все обстояло неважно.
В первый день поликлиничных мытарств Таня сунулась было в дверь, возле которой не увидела взволнованной толпы.
– Извините, – начала вкрадчиво, стараясь смягчить эффект, которым собиралась невольно поразить врача и медсестру. – Не дадите ли направления на кровь, ЭКГ и УЗИ? – Две женщины, видимо только что отсмеявшись чему-то, повернули к ней остывающие от веселья лица. – Участковый врач на выездной учебе, – объяснила Таня, – а мне срочно справки собрать... Для больницы... Лимфогранулематоз, – добавила как можно проще.
Выражения обращенных к ней лиц из оживленных сделались обреченно-усталыми.
– Адрес, – привычно буркнула медсестра и сразу перебила Танин ответ: – В сороковой.
– Да там очередь до горизонта, а мне ведь только направления...
– Девушка, – возмутилась доктор, – вам же ясно сказали: в сороковой кабинет. Что непонятного?
– Но у вас все равно тут пока никого, а... мне ведь не нужен осмотр, только бумаги срочно...
– Сейчас никого – потом набегут, – отчеканила медсестра.
Обе женщины смотрели раздраженно – вместо приятного, необязательного разговора им пытались навязать чужие проблемы.
– Девушка, идите уже, – устало предложила врач застывшей Татьяне. – Не тратьте свое время и наши нервы.
Она вышла чуть не плача. «Это что же? У меня же рак! А им – все равно?..» Спустилась вниз, заглянула в окошко регистратуры. «Понимаете, мне в больницу, онкология...» На лице регистраторши появилось выражение усталости и легкой досады, похожее на то, что она видела только что у бессердечных медичек.
– Адрес... Фамилия... – бесцветным голосом выясняла девица. – В сороковой. Но сегодня уже не успеете. Возьмите талончик на завтра и приходите пораньше.
Весь следующий день и следующий после него, и потом Татьяна почти исключительно провела в поликлинике. У терапевта, гинеколога, у медсестер процедурного кабинета она замечала на лицах все то же выражение усталой отстраненности, когда, надеясь вызвать к себе сочувствие, сообщала о своем диагнозе. «Почему все так равнодушны, чуть ли не враждебны? – расстраивалась Таня, переживая каждый случай как новый обман ожиданий. – Больные так беззащитны! Нам бы хоть немножко внимания...» А ее снова и снова окатывали холодностью, и, заглядывая в лица врачей, она видела только свое одинокое отражение.
«Просто мы несчастны, – решила Таня в конце концов. – А несчастные всем глаза колют. И тем более никто не хочет иметь дело с такой зловещей бедой, как моя».
Что ж, соглашалась она печально, ища опоры хотя бы в объяснимости происходящего, это ведь действительно страшно. Я бы, наверное, тоже стеснялась смотреть в глаза приговоренного. Да и вообще – все хороши, когда всё хорошо. А придави нас обстоятельствами – кто знает, какими мы станем. А может, как раз злыми, эгоистичными, никому ничем не обязанными... Может, тоже станем говорить, что зарплата мизерная, работа трудная, вас много, нас мало...
В Тане потихоньку прорастало что-то вроде примиренности с ее новым положением безнадежной больной, и от этого ей становилось легче. Никакие боли ее пока не беспокоили – и она не думала об ужасах недалекого будущего.
Зато, засматриваясь на тронутые осенними красками деревья в маленьком парке, через который шла домой, на траву, еще зеленую, на кусты, пеньки, поросшие какими-то тощими городскими грибами, она, как никогда раньше, умилялась и радовалась. Разве прежде все эти пустяки задевали ее внимание? Ну есть и есть – кто их видит?
Теперь то же самое, привычное до неразличимости дерево вдруг проявлялось, как в детстве проступала в неожиданной объемности переводная картинка из-под пелены полупрозрачной бумаги. Вдруг – ах! – дерево! Вся в бороздах кора, такая теплая на вид – живая до невероятности. Глаза словно стали не только видеть, но и осязать. «Это что, так бывает перед смертью?!» – изумлялась Таня.
Жизнь оказалась куда богаче, чем она думала всегда. Какая-нибудь травинка бодро топорщилась из ставшей вдруг живой и дышащей земли. Какой-нибудь пенек с хлопочущими муравьями, фрагмент листа, за который зацепился взгляд, всякое насекомое, мельтешащее на почве, – буквально все, что зовется «природой», приносило новую радость, вызывало непривычный прилив восторга и нежности. Это была и радость жизни, несравнимо более острая вблизи от смерти. И радость узнавания, словно спросонок, не замечаемых прежде простых проявлений вечно бодрствующего бытия. «Жизнь действительно прекрасна, – то и дело удивляясь, признавала Таня. – Почему я раньше ничего не видела?! Ведь все это существовало всегда...»
Она перестала пугать медперсонал упоминанием своего диагноза. Смирившись с тем, что никто не обязан делить с ней ее беду. Никто ни о чем и не спрашивал, а если спрашивали мельком, то, получив ответ, тут же отвлекались, переключались на что-то другое, инстинктивно защищаясь от могильного холода, суеверно улавливаемого в любых упоминаниях онкологии.
В один из дней подошла очередь на УЗИ, Таня вошла в кабинет, подала направление, разделась и легла на кушетку. Высокая, очень красивая женщина, белокурая и большеглазая, сделала необходимые отметки в регистрационном журнале, потом смазала Тане живот гелем и, улыбаясь, спросила:
– А, если не секрет, с чем в больницу? Честно говоря, на больную не очень похожи.
Татьяна объяснила сдержанно, стараясь по возможности не травмировать психику симпатичной докторши.
– Даже так? – озадачилась врач. – И как же это обнаружилось? Что-то болит?
– Шишку нашли. Опухоль лимфоузла.
– Вот как? – сочувственно бормотнула доктор и принялась сосредоточенно вглядываться в экран. Водила по скользкому от геля животу датчиком прибора, местами задерживалась, посильнее налегая на ручку, удовлетворенно мычала, покачивая головой, точно ведя с диагностическим аппаратом содержательный привычный диалог. – И что же, так вот сразу и поставили диагноз? – спросила ласково и недоверчиво. – Без полного обследования?
– Предположительный. Пока кладут на биопсию.
И Таня, до сих пор еще не встречавшая эмоциональной поддержки в мире бесплатной медицины, уже ничего такого и не ждавшая, старательно приучающая себя к замкнутой сосредоточенности, как-то размякла, расчувствовалась, заговорила быстро-быстро, торопясь поделиться с чуткой красавицей самым важным.
– Понимаете, я уже смотрела в справочнике, знаю, года два мне осталось... Или три... Я все понимаю, этим ведь всякая жизнь кончается... Просто неожиданно как-то получилось, но так ведь тоже бывает, почему не со мной? Я понимаю... Я только хочу, чтобы смерть, если уж она так неизбежна, не застала врасплох... Не хочу проявить малодушие, в отчаяние впасть, понимаете? Я же должна умереть достойно, как положено... Особенно мучает, как подготовить мальчика... Как так устроить, чтобы смягчить для него... потерю мамы... понимаете?
Доктор внимательно и мягко смотрела на Таню.
– Нет, не понимаю, – сказала серьезно. – Не понимаю вашего настроения. Как можно так вот сразу готовиться к концу, не бороться? Так сразу сдаваться? Знаете, по-моему, вам сейчас надо заботиться не о том, как сына оставить, а как болезнь победить.
– Нет-нет, вы меня не так поняли, – запротестовала Татьяна. – Не собираюсь я сразу в гроб ложиться, бороться буду, насколько возможно, но разве все от нас зависит? Я думаю, нужно быть готовой умереть достойно...
– Опять! Да откуда вы взяли? Да может, диагноз ложный, сколько таких случаев! Ну-ка, дайте-ка мне посмотреть эту вашу злополучную шишку! М-да... Действительно... образование на ощупь весьма заметное... И плотное... Но вот я смотрела сейчас ваши внутренние органы – там картина совершено другая. Да-да! Знаете, что страдает в первую очередь при лимфогранулематозе? Селезенка. А у вас она не увеличена. И никаких тревожных узлов ни в поджелудочной, ни в печени. Вообще, ничего настораживающего я у вас не отметила.
Таня жадно слушала, во все глаза смотрела, как дитя, обретшее нежданную защиту.
– И с чего вы взяли, что два года? Господи, дикость какая-то! Да сейчас этот вид рака вообще излечим! А у вас, может, справочник какой-нибудь совсем старый...
– Правда, – подтвердила Татьяна смущенно и радостно.
– Ну! Вот видите! А знаете, сколько случаев излечения даже куда более сложных вариантов? Вот у меня тут была одна бабушка. Я ее смотрела – ну, рак желудка, своими глазами видела, в последней стадии. И бабушка знала, что с ней происходит, но сказала так: «Христос сорок дней постился – и я попощусь». И пошла себе. Сорок дней ни крошки не ела, молилась да водичку пила. А когда пришла ко мне снова, я глазам не поверила – ну полное излечение! Никаких следов рака! Представляете себе? А вы говорите! Надо верить! Тем более в молодости бороться легче. Давайте так: вы все делаете как вам сказали, а если диагноз подтвердится – приходите снова ко мне. Чем-нибудь да помогу вам, посмотрим, что можно сделать. Есть очень хорошие целители, поверьте, очень помогают. Люди должны бороться! К тому же мальчик у вас еще маленький...
Топая домой, Татьяна опять чуть не плакала, теперь уже от счастья. «Это чудо, – думала она, – чудо! И какая красивая, боже мой! Настоящее солнце, солнце, а не врач!»
Ничьи слова поддержки не звучали для Тани так убедительно. Почти все, кому она пыталась объяснить свое желание умереть достойно, немедленно принимались ее «бодрить»; с фальшивой веселостью утверждали, что она говорит глупости: «О какой смерти может идти речь в твоем возрасте? И слушать не хочу!» – прятались от ее беды за обезличенным оптимизмом. Теперь и дома, и приходя в поликлинику, Таня то и дело вспоминала добрую фею из ультразвукового кабинета, и это придавало ей силы. «А все-таки не любой человек слаб, – думала она, воодушевляясь. – Вот же, есть и сильные. Их-то человечность не зависит от маленькой зарплаты, трудной жизни, общих настроений...»
Справки для госпитализации были собраны, но до срока, назначенного в диспансерном журнале самозаписи, оставалось еще три дня. Тане казалось, она подгоняет время, казалось, скорее бы лечь в больницу, окончательно определиться. Но, когда Алеша объявил, что договорился о консультации в институте Герцена прямо завтра, она растерялась. А вдруг уже завтра все и решится?.. Ей страшно было лишиться едва достигнутого зыбкого подобия покоя.
– Чем скорее начнем, тем лучше, – внушительно объяснил Алеша. – В этот институт вообще попасть трудно. У меня приятель в лучевом отделении работает, вместе когда-то дозиметры для облучающих пушек делали. Он нас представит хорошему доктору.
На другой день отправились вдвоем. По дороге шутили, шагали уж слишком решительно, преувеличенно ясно смотрели перед собой, спокойно улыбаясь; а украдкой все взглядывали друг на друга, проверяли настроение...
Нашли кабинет – навстречу кинулся бородатый инженер, Алешин коллега, мужчины обнялись. Состоялось знакомство с доктором. Таня ловко разделась, бойко отвечая на вопросы, привычно опустилась на кушетку в ожидании осмотра и подумала: «Пациентствую все профессиональнее». Врач просматривал бумаги, комментируя: «Так... Пока ничего особенного не вижу... Так... УЗИ внутренних органов... Тоже нормально... Кровь неплохая, общий анализ, правда, немного... Лейкоциты не очень... Но симптом не специфический». Подошел к Татьяне, сидевшей прямо, в напряженной позе готовности к приговору.
– Так, что тут у нас вызывает опасения, посмотрим... Ну-ка... Ага... Ага... Собственно это и все основания... да? – бормотал он, обследуя ключицу. При этом лицо его выражало все большее недоумение и сосредоточенность. – М-да... – заметил неопределенно, переходя к подмышкам.
Задавал вопросы, прощупывал лимфоузлы. Мычал недоверчиво... Опять возвращался к ключице...
– Ну что? – не выдержал Алексей. – Что-то неожиданное? – И кивнул Татьяне ободряюще, мол, не трусь, прорвемся.
– Да уж да-а... – молвил доктор. – Что-то непонятное... Но это не лимфогранулематоз. Я не нахожу.
– Но что?! – почти хором выкрикнули Татьяна и Алексей.
– Пока не знаю... По-моему... по-моему, это вообще не наша больная.
– А что, что это такое?
– Да, по-моему... Я не знаю, по-моему, это... кость.
– Кость?!
– Какая кость?
– Вот что, пойдем сейчас на компьютер, там увидим.
Втроем они поднялись на лифте в компьютерное отделение. Доктор быстро переговорил с коллегой. Таня легла на стол томографа, смотрела, как за стеклянной стеной, в соседней комнате два доктора и Леша прильнули к дисплею, переговариваясь. Столешница-лента, на которой она лежала, поплыла вперед, под мягкое шипение машины въехала в сканирующий тоннель, остановилась. «Какая-то кость... – раздумывала Таня. – Хорошо это или плохо? Говорит, не наша больная... Куда ж меня теперь?»
– Ну вот, – объявил наконец врач, – кость и есть!
– Опухоль на кости? – уточнил Алексей.
– Или кость вроде опухоли? – бессмысленно спросила Таня.
– Вот именно, – подтвердил врач победно-весело. – То, что принимали за опухоль, вовсе ею не является.
Татьяна с Алексеем переглянулись, не решаясь разделить радость доктора.
– Это что – болезнь такая? – робко уточнила Таня.
– Да нет, какая болезнь! Просто... Ну, есть одно предположение, только сначала давайте уж все до конца: сделаем снимок – напишем заключение.
«Кость это, кость», – шептались, подхихикивая, Леша с Таней, поспешая за бодро мчащимся в рентгеновский кабинет врачом.
Очередное раздевание... Тесная кабинка аппарата... Прижимание то грудью, то спиной, то боком к холодной гладкой стенке... И врач, торжествуя, рассматривает снимки.
– Это ж надо! – восхищается. – А симпатично! – И объясняет: – У вас Танечка, редкое строение участка грудной клетки: имеется так называемое развитое ребро. Смотрите, какая прелесть. Видите? Вот! Ну вот же, как бы отросток вверх.
На снимке нечетко просматривалась идущая от одного из ребер веточка. Отросток чуть изгибался по-женски, завершаясь острым изящным кончиком, напоминая стилизованный узкий листочек в орнаменте.
– Он что – торчит и упирается в ключицу?
– Ну да! Вроде как торчит. Стоит. Стоячее ребро.
– А почему на ощупь не остро? Там что-то гладкое, как камешек.
– А это он хрящом оброс, все как у нормальной кости.
– Надо же, – сказал Алеша, – такой красивый, и столько неприятностей! Но почему его раньше-то не обнаружили?
– А как его обнаружишь? – развел руками доктор. – Только если случайно.
...Они шли домой и хохотали как сумасшедшие. Едва взглянув друг на друга, без удержу заливались смехом. Хохот переполнял их. Вся тревога последних дней, вся готовность к худшему переплавились в смех, и смеха этого набралось столько, что он вскипал и выплескивался наружу каждую секунду.
Так и докатились до метро. И остановились.
– Вот, значит, почему говорится «поставить вопрос ребром», – важно заметил Алексей, отсмеявшись. – Нет, кто бы мог подумать, что у тебя ребра стоят дыбом!
– Знаешь, Лешка, – сказала Таня серьезно, резко выдохнув, точно готовясь к трудному шагу, – я решилась... Нет, ты только меня не отговаривай, я твердо решила... – Татьяна понизила голос до доверительного шепота: – Завещать свой скелет... х-хы... Академии наук, – договорила, с трудом подавляя распиравший ее смех, и залилась опять хохотом.
Алексей вторил ей, уже изнуренно, сквозь смех проговаривая по капле перековерканные на радостях хрестоматийные строчки:
– Нет, Танька, вся ты не умрешь... Скелет с заветной веткой... Нет, лучше так: скелет с грудною клеткой... твой прах переживет и тленья убежит...
Они обнялись, счастливо досмеиваясь. И так стояли, почти не замечая прохожих. А мимо сновали люди, по большей части озабоченные и хмурые. Люди не догадывались, как все они счастливы: живы – то есть причастны чуду! Но нет, они не догадывались.
«Неужели я стану когда-нибудь расстраиваться из-за пустяков? – подумала Таня с сомнением. – Неужели забуду, что жизнь прекрасна?!»
Но, как ни странно, она действительно очень скоро забыла о своем открытии. И стала жить как все. И по обыкновению, быт разросся, разогромнился, а бытие потеснилось и скукожилось...
Так что напрасно сомневалась.