Счастье без потерь
Мне только то и впрок в обители мирской,
Что добывается не потом и тоской,
А так, из милости, задаром, от избытка...
Д. Быков. Басня
Расхожая пословица про волка, которого не судьба приучить смотреть в противоположную от леса сторону, корит переметливого хищника за неблагодарность: сколько, дескать, ни корми, а тот все за свое... Но так ли уж виноват волк? Да может, он и сам с содроганием глядит на этот равнодушный, заснеженный лес? Может, он всей душой и рад бы разделить идеалы тех, для кого сытая жизнь означает жизнь удавшуюся. Но что делать, если по-другому этот зверь устроен и смотрит в лес вопреки отличной кормежке и бежит, когда случай представится, не владея собой? А вот найдет ли еще в лесу счастье, нет ли... Ну так хоть поищет.
Чего только не наговорят о счастье! И в борьбе-то оно, и в семье, и в труде-то оно, и в богатстве... Разноголосица доказывает, что счастье бывает разное.
...Аля с самого детства чувствовала себя счастливой, а почему – не особенно задумывалась. Но поводов было достаточно. Например, она всегда мечтала стать врачом, не сомневалась, что станет им, и была счастлива уже от этого. Причем медицину любила не столько в альтруистическом или научном, сколько в лингвистическом смысле: больше всего ей нравились слова, всякие околомедицинские термины. Она читала журналы, специально выписанные для нее мамой, и замирала от распиравшего ее восторга.
– Дэ-эН-Ка... Вау! – восклицала Аля-шестиклассница, вникая в популярные статьи. – Де-зо-кси-ри-бо-ну-кле-ино-вая кислота, – прочитывала по слогам. – Дезокси-рибо-нуклеиновая, – медленно произносила вслух, запоминая. Отрывалась от журнала и смотрела в окно невидящими глазами. Звуки дивного слова потрясали ее, волновали воображение и чувства. – Только в мед, – шептала Аля в восторге. – Только врачом! И всегда, всегда вот так... Дезокси-рибо-нуклеиновая!
И в самом деле, какая она была счастливая, все, все ей дано было авансом: красота, обаяние, прелестная смешливость, отличные способности, достаток в семье и комплект образцовых родителей.
Аля словно родилась таким человеком, которому все позволено. Даже если ее поступки не нравились, все равно ей все всё прощали, по-другому было просто невозможно: эти ясные глаза, эти ямочки на щеках, эта трогательная, милая рассудительность – Аля с рождения умела проникать и западать людям в души. Потому ее редко покидало пронзительное счастье избранника, баловня судьбы, которого в будущем, уж конечно, ожидают еще большие чудеса избранности. Лишь иногда накатывали словно бы приступы какой-то неудовлетворенности, особенно когда она тщетно искала близости со слишком занятыми родителями. Но тоска очень быстро проходила.
– Не вешай нос! – нежно командовала мама, проносясь мимо дочки в вихре напряженной деловой и светской жизни.
– Мам, но мне скучно одной, – робко скулила девочка.
– Тогда не будь одна! – мать на секунду присаживалась рядом. – Не нравится одной – найди себе компанию. Не можем же мы с папой жить только твоими интересами! У нас еще и свои есть, так или нет?
– Да, конечно... – Аля вяло соглашалась, уступая маминым ожиданиям.
– И вообще, – поучала мать ласково, но твердо, – в жизни все так устроено, что никто тебе всего сразу не даст. Неглупый человек сам о себе печется, а не ждет подачек от других. И ты будь умницей! – звучало как призыв. Мама целовала Альку и проносилась мимо.
Но это частности. В целом Аля почти постоянно чувствовала себя счастливой. Счастливой вообще. А были и минуты особого восторга, например когда мать брала ее с собой, в свой взрослый мир (всегда с условием, что дочь «будет умницей» и в мамином мире не нарушит благонравной молчаливой созерцательности).
Хорошо, конечно, было бы, если бы мама долго-долго посидела с ней, пошушукалась интимно, пожалела бы ее – пусть и не из-за чего! Все равно... Но у той совсем не было времени на пустяки, да и не умела она этого. Зато у Альки были самые красивые наряды, самые умопомрачительные игрушки, самые редкие книжки... Блестящие подарки и разовые светские выходы волновали, как ослепительные вспышки. В принципе, она привыкла воспринимать материальную компенсацию в качестве полноценной замены душевности. Утешаясь ею в будничной заброшенности, девочка привычно ожидала новых вспышек.
Переживания особенного счастья с детства ассоциировались у Али с преодолением законов гравитации. Ей казалось – она летает, казалось – она парит. Со временем прибавились и метафоры экстремального характера: ураган, пожар, сумасшествие... Но это позже, когда ее впервые серьезно поразила любовь.
Альбина влюбилась до умопомрачения, а ей только-только исполнилось семнадцать. Тут-то и родились сравнения с пожаром и наводнением.
Он был взрослым, совсем взрослым мужчиной, старше Альки на целых десять лет, и она смотрела ему в рот, что бы он ни сказал. Обычно насмешливая и самоуверенная, с ним Аля становилась восторженной и самозабвенно послушной. Когда ей исполнилось восемнадцать, они поженились. И надежды на счастливое будущее, в ее годы равные абсолютной уверенности, оправдались на все сто процентов.
Но только для первых трех-четырех месяцев.
Через полгода молодая жена утратила последние сомнения в том, что ее спутник – далеко не идеал мужчины. Все изменилось к худшему и продолжало меняться на глазах.
Ее раздражали грязные носки, которые, снимая, он швырял под стулья. И то, что, возвращаясь с работы, муж садился перед телевизором и часами щелкал пультом, бездумно перескакивая с программы на программу. И в постели всегда начинал одинаково: те же слова, те же движения... И долго брился по утрам, занимая ванную; и норовил командовать Алей, как солдатом; и вечно, как ей казалось, успевал схватить и съесть с общего блюда лучший кусок, пока она, со своей склонностью к эстетизму во всем, разглаживала какой-нибудь замявшийся уголок на скатерти или в погоне за симметрией переставляла солонку... Альбина попробовала жаловаться маме, но та только посмеялась над ней и, нежно поцеловав, покинула дочку ради каких-то дел быстрее, чем собиралась.
Конечно, были и хорошие минуты, дни, даже недели, однако чем дальше, тем больше Альбина чувствовала разочарование, невольно сравнивая впечатления, ежедневно приносимые браком, с захватывающим дух сумасшествием, владевшим ею в начале любви.
Ни упоение, ни апатия не помешали ей легко поступить в Медицинский вуз и сделаться примерной студенткой. Точно так же и погоня за похвальной успеваемостью не стала препятствием для новой любви. Счастливец учился на одном с ней курсе и был хорошеньким и добродушным, как ангел.
Роман начался в патанатомическом отделении. Стоял теплый май, окна анатомички на первом этаже были распахнуты настежь, и студенты Педагогического института, расположившегося с Медицинским по соседству, проходя мимо, забегали во дворик морга, чтобы бросить в зиявшие проемы окон полные любопытства и ужаса взгляды. Там, в зловещей глубине, на длинном столе, как на эшафоте, безучастный ко всему, лежал серо-бледный проформалиненный человечий остов, волей судьбы не преданный земле или огню, а ставший учебным пособием.
Будущие педагоги, едва взглянув, шарахались от этого зрелища, торопясь заменить болезненное впечатление на более жизнеутверждающие, а будущие медики сидели на столах, в двух метрах от экспоната, равнодушно болтали ногами, отхлебывая кофе из термосов и жуя бутерброды. У них был перерыв.
Ангел сел возле Али, уставясь на ее профиль, на руку с обручальным кольцом, держащую слоеный пирожок. Она лениво повернула голову и замерла с недожеванным куском во рту: вдруг с замиранием сердца почувствовала, что ее накрывает новой волной... Вскоре Аля собрала свои вещи и переехала от мужа к возлюбленному.
Их счастье длилось долго. Ее устраивал гражданский брак. Новый избранник ничем не напоминал своего предшественника, и этим особенно восхищал Алю. Он ловил каждое ее слово и с благодушным легкомыслием во всем с ней соглашался. Года полтора ей это нравилось. Потом начались жестокие ссоры. Но главное, примирения, возвращавшие покой их союзу, уже не приносили прежнего восторга, когда-то так переполнявшего душу. Размолвки происходили все чаще и чаще, семейные же радости становились все более скучными... Наконец Аля снова собрала вещи и вернулась к родителям.
Следующая полоса ее жизни заполнилась ожиданием и поиском. Вихрем пронеслись пара новых романов. Поначалу и они казались захватывающими. Но чувство новизны притуплялось быстро, радость испарялась, а то, что оказывалось сухим остатком, не имело смысла сохранять. Да и накала эмоций такого, какие довелось ей испытать в первой и второй любовной истории, уже не выпадало. Поклонники роились возле, не иссякая, предложения поступали бесперебойно. Только Аля-то знала теперь, чего хочет: привлекала лишь отчаянная любовь, ее ни с чем не сравнимое начальное, сладкое сумасшествие.
Однако новое безумие не приходило. И она ждала.
Годы студенчества остались позади. Аля училась в аспирантуре, писала кандидатскую по ревматологии. Она по-прежнему любила профессиональные слова, но уже не заходилась так от загадочной содержательности звучных слоговых сочетаний. Интерес к специальности поддерживался больше заманчивостью научных лабиринтов, встречавшихся в ее профессии на каждом шагу. А еще обожанием, которое расточали ей клинические больные. Всякий раз, когда она входила к своим подопечным в белоснежном коротком халатике, свежая и ясная, слишком ослепительная для унылой больничной палаты, ее появление вызывало благоговейный восторг пациентов. Она не была с ними приторно ласковой, держалась товарищески-суховато, но общение как бы на равных и абсолютная самоуверенность, ставшая частью профессионального стиля, оказывались неотразимо убедительны.
Какое-то время наука и врачевание приносили Альбине почти полное удовлетворение. Однако, защитив диссертацию и выдержав конкурс на престижную должность менеджера в солидной медицинской компании, она вдруг почувствовала привычность, даже банальность профессиональных успехов. Пустота изголодавшихся по любви души и плоти заставила ее на мгновение остановиться, замереть и оглянуться по сторонам. Она всегда получала то, что хотела, главное – нужно было определиться.
И Аля увидела своего нового героя, увидела совсем близко и затрепетала от предчувствия любви.
На первый и на второй, и на третий взгляд очередной избранник превосходил предыдущих, удивительным образом сочетая моральную силу и уверенность первого мужа с тактом и уважительным отношением второго.
Герой был так хорош, что, когда его впервые представляли на утренней летучке и он улыбнулся, пленительно и скромно, у Али зарябило в глазах от его очевидных и подразумеваемых достоинств.
– А это, господа энд товарищи, – осклабился главврач, – наш новый коллега, Андрей Сергеевич Ширский, прошу любить да жаловать. – Главный выдержал многозначительную паузу, гордясь приобретением. – Доктор широкого профиля... Так что оправдывает, так сказать, свою фамилию, хе-хе... Будущей, так сказать, формации врач... Кандидат наук... ну, это понятно, других и не берем, – пробормотал автоматически. – По основной специальности – хирург, стажировался в Германии... Суперспециалист! Что еще? Практиковал в качестве семейного врача – вот это для нас особенно важно. Диагност экстра-класса! – подчеркнул, снова учтиво склонившись.
Потом погрузился в кресло, а новый красавец доктор держал ответную речь, краткую, но достойную. Речь эта обнаружила основательность оратора, его обаяние, чувство юмора и легкую, почти декоративную застенчивость. «Чуть-чуть, то, что надо», – подумала Аля, оценив трогательное смущение в глазах и внезапный туманный румянец на мужественном лице. Она залюбовалась Ширским, забывая о привычном профессионализме, требующем совершенно другого внимания на планерках. С нежным интересом всматривалась в красивое лицо доктора и уже предвидела новую полосу в своей жизни. И, как всегда, ее совершенно не тревожила гипотетическая безответность чувства: в ее случае этого быть не могло. Ну просто не могло этого быть – и всё!
Конечно, Аля не ошиблась: любовь явилась взаимная и стремительная. Не прошло и двух месяцев, как она поселилась у Андрея, почти уверенная, что это навсегда, что она нашла наконец своего мужчину. Его тоже устраивал гражданский брак: незадолго до их знакомства он развелся с женой и не торопился украсить паспорт новой записью.
Теперь семейные будни выглядели точь-в-точь как праздники. Аля гордилась и восхищалась Андреем. Он умел совсем незаметно внести в их быт спланированность и комфорт, в то же время разделяя ее потребность в фантазии. Собственно, быта в унылом, обременительном смысле у них не водилось. Первый муж был занудой, второй разгильдяем – а в новом союзе царила гармония.
Они совпадали практически во всем. Обоих обуревала жажда разнообразия: они стремились в театры, на выставки, в клубы, равно любили энергичное воодушевление спортивных занятий, интимные вечеринки и веселые компании. Но главным для Али оставалось то, что ее сердце вздрагивало и счастливо билось всякий раз, когда она видела Андрея. Восторг любви не иссякал, сказка не кончалась.
Между тем в медицинском центре под названием «Эскулап» на прием к удивительному доктору Ширскому заструилась нескончаемая очередь пациентов. И он врачевал их недуги с серьезностью профессионала, энтузиазмом оптимиста и самоотверженностью хорошего человека. Запись к нему время от времени приходилось замораживать, так как страждущих оказывалось запредельно много. Девушки-регистраторши привычно объясняли взволнованным больным, что в их учреждении трудится много других высокопрофессиональных врачей, но слава Ширского распространялась как эпидемия, и поток желающих быть принятыми именно Андреем Сергеевичем нарастал.
Иногда Андрей возвращался домой совсем усталым, сразу валился в постель. Обычно, поспав часа полтора, вскакивал веселый, посветлевший, и они с Алей проводили вместе чудесный вечер. Но бывало и так, что просил не будить, проваливался до утра. Тогда Аля только тихо целовала своего бога и, в общем-то, даже рада была побыть одна: почитать, помокнуть дольше обычного в ванне, расслабиться у телевизора.
Лишь изредка она испытывала досаду. Особенно если вечером или в выходной ее неотразимый Андрей, потирая руки в предвкушении профессиональных озарений, уединялся не с ней, а с историями болезней, ультразвуковыми снимками, кардиограммами, заключениями специалистов и результатами анализов. Не замечая времени, Ширский самозабвенно чах над этими грудами, рассматривая, прикидывая, записывая, роясь в публикациях и находя, а Альбина должна была коротать часы, а то и дни в одиночку. Тогда она не чувствовала себя врачом: медицина отнимала у нее любимого и была виновата перед ней.
Но не только работа отвлекала Андрея от Али. Незримой, но плотной тенью между ними стояла его бывшая жена. В сущности, – считала Аля, – это нелепость. Ну, пожили люди вместе, не сошлись в чем-то или надоели друг другу – ничего страшного, бывает. Ну, расстались – обычное дело. Только зачем же уже после развода тянуть и тянуть какие-то странные отношения, зачем давать повод думать, что не все еще кончено?! У Натальи то одно, то другое, она без всяких церемоний звонит Андрюше на мобильный, словно в службу спасения. А Андрей-то теперь не ее, он Алин! Но сердобольный доктор хоть и ворчит, однако бросает после этих звонков и Алю, и все дела, сдвигает планы – и несется соколом к покинутой супруге.
– Как же иначе? – вздыхал Ширский. – Я виноват перед ней. Вот устроится Наташка, дай бог, замуж выйдет – тогда и успокоюсь.
– Ценю твою порядочность, – совершенно несентиментально реагировала Альбина, – но только так она никогда не устроится. И никогда от тебя не оторвется, не жди! И не начнет никакую новую жизнь, а все будет грезить о старой. Ты же сам ей и мешаешь: маячишь как флаг перед глазами!
Андрей кивал, но не переставал опекать Наташу, иногда теряя терпение от скверного характера бывшей жены, однако не считая возможным что-то изменить.
– Да как ты вообще мог на ней жениться?! – изумлялась Аля, полагая, что ошибки, которые она сама совершала в жизни, не могли быть свойственны ее проницательному другу.
– Ничего оригинального. – И Ширский ссылался на горячность незрелого возраста.
– Но у вас вообще ничего общего! То есть абсолютно разные люди, – возражала Аля, отказываясь верить, что возраст Ширского когда-либо мог быть незрелым. – Ну ты хоть любил ее?
– Да не знаю, Алюнь. Когда я об этом задумался, у нее как раз возникли подозрения, что беременна.
– И?..
– Состоялась свадьба.
– А беременность?
– Вскоре рассосалась.
Альбина не ревновала к Наташе, а досадовала на нее как на помеху.
Зато Андреем она постоянно восхищалась. И сердце у нее все время пульсировало горячей радостью.
– Не знаю, что будет дальше, Андрюша, – говорила задумчиво, словно боясь спугнуть свое яркое счастье, – но лучше, чем сейчас, просто не бывает!
– А я знаю, что будет дальше, – таинственно возразил однажды Ширский.
Аля поцеловала своего бесподобного друга с восторженной нежностью и спросила, не ожидая ответа:
– Ну как это можно знать?!
Андрей принес портфель и положил перед ней папку-файл.
«Договор...» – прочла Аля и, скользнув глазами по листу, различила название турагентства: «Интертур-альфа».
– Полетим в Италию, – пояснил Андрей. – На две недели. Ведь ты хотела в Венецию? И пусть все и всегда у нас будет так, как хочет моя любимая Алюня.
Последние дни Ширский был особенно занят, и Аля все отчетливее ощущала себя покинутой. В детстве недостаток родительского внимания компенсировался подарками и обилием впечатлений. И сейчас, видимо, лучшим выходом было бы отправиться куда-нибудь развлечься. Но, как назло, ничего не хотелось. Она давно привыкла, что всюду ее сопровождал Андрей – внимательный, красивый, веселый спутник, изобретательный и нежный, заводной и рассудительный. Развлечение без него уже казалось неинтересным.
Аля слонялась по дому, и все валилось у нее из рук. «Надо же, – думала она, – никогда не впадала в такую апатию по столь ничтожному поводу. Может, гормональный кризис?..» Нащупав эту утешительную в своей закономерности причину, она сняла с полки книгу по эндокринологии. Но тут же отложила ее. «Лучше что-нибудь душевное», – решила, беря, почти не глядя, Фицжеральда. Однако и попытка погрузиться в чужие переживания не имела успеха. «Все не то, – вздохнула Аля. – И все это происходит со мной потому, что Андрюша слишком хорош! Скорей бы в Италию!» – Она побежала в комнату, где работал Андрей.
Прекрасный душой и телом доктор сидел за столом, откинувшись на крутящемся стуле, и задумчиво постукивал ручкой по краю столешницы. Он не казался слишком увлеченным.
– Андрюш, – ласково прижалась к нему Аля, обнимая за шею, потерлась щекой о густые волосы. – Мне грустно. Ты скоро? Все-таки воскресенье.
– Знаешь, – заметил Андрей, не выходя из задумчивости, – тут случай... Ну, точно по моей теме. Если у меня получится, это будет... Будет кое-что! – заключил убежденно.
– Солнце ты мое! – воскликнула Аля, привычно гордясь Андреем и в то же время испытав разочарование. – А скоро? – спросила.
– Что? – не понял Ширский.
– Освободишься скоро?
– А... Не знаю. Нет... Ты пока иди, Алюш, иди, – добавил скороговоркой, и, бросив ручку, застучал по клавишам компа.
– Гений ты мой, – сказала Аля, стараясь быть веселой, но выходя из комнаты с тем же двойственным чувством восхищения и ущемленности.
«Дело не только в работе, – подумала грустно. – То, что мы уже три года вместе, само по себе не способствует горячности в любви. Это-то мне понятно... Но вот что не понятно, так это то, чего ж я сама-то сижу как повязанная?!» – воскликнула она с досадой и решительно набрала номер подруги.
– Привет, Машка! Свободна сегодня? Тогда такая программа: погуляем, зайдем куда-нибудь, а вечером в клуб – идет?
И день, начавшийся хмуро, продолжился и завершился очень весело. Вечером она вдохновенно кокетничала со знакомыми в клубе, много танцевала, выпила больше обычного и вернулась домой совершенно довольная собой, своей жизнью и ученым доктором Ширским.
В понедельник главврач пригласил Алю в кабинет и, вставая ей навстречу, пропел, обращаясь к незнакомому мужчине:
– А вот и наша Альбина Владимировна, прошу, стало быть, любить да жаловать. Контактировать по всем вопросам будете с ней. Ну, как? Не в обиде?
И он подмигнул гостю, горделиво любуясь Алей. Посетитель встал и кивнул, вяло промычав нечто лестное, дескать, нет слов. А главврач добавил:
– Лучшую девушку вам командируем, первую красавицу и умницу! – И обернулся к Але: – А вам, дорогая Альбина Владимировна, лучшего потенциального партнера. Знакомьтесь: Игорь Сергеевич Былов. «Леда», вы знаете, – фирма солиднейшая! Да и с самим Игорем Сергеевичем, я замечаю, работать – одно удовольствие. Так что вы уж там поласковей, – хихикнул по-стариковски.
– Уж не сомневайтесь, – хмыкнула Аля, протягивая гостю руку.
– ...Слышал про контракт с «Ледой»? – спросила она Ширского в кафе, облюбованном ими для дневных перекусов. Андрей кивнул с набитым ртом. – Сумасшедшая польза для нас может получиться! Если, конечно, мы им понравимся.
– Ну разве ты можешь не понравиться? – улыбнулся Ширский.
– Надеюсь.
– Не сомневаюсь... Что у нас вечером?
– Пока не знаю, – отвечала Аля возбужденно, не переставая думать о «Леде». – Да ты обо мне не беспокойся, – добавила великодушно. Ей приятно было возвращавшееся чувство независимости. – Если занят, я тоже займусь чем-нибудь. А может, еще придется Былова охмурять.
– Смотри не переусердствуй, – посоветовал Андрей. – А то разобьешь бедняге сердце и будет на твоей душе одним грехом больше.
Аля задумчиво покачала головой.
– Нет, – заметила наконец, – он какой-то не такой, знаешь... Не по этому делу, в общем.
Первое ее впечатление от Игоря Сергеевича было скорее приятным: суховат, но взгляд теплый, не отталкивающий. Вероятно, ему еще не было сорока, хотя склонность к полноте и «ботанские» очки придавали Былову вид человека без возраста. Он не выразил особого восхищения Альбиной, несмотря на простодушные ожидания главврача. Но, во-первых, Аля разбиралась в деле, которым занималась. Во-вторых, ее коньком в любом, в том числе и деловом, общении была пленительная искренность, весьма, впрочем, продуманная. И в-третьих, всегда, а особенно когда хотела, она излучала такое жизнелюбие, такую заразительную уверенность и ясную, обаятельную энергию, что очарованный собеседник стремился снова и снова иметь с ней дело.
Подходя к кабинету, Аля включила свет в глазах, призывая вдохновение, и вошла, привычно сияя.
– А вот и наша красавица, – умиленно пропел впечатлительный главврач. – Ну, Игорь Сергеевич, поручаю вас Альбине Владимировне с легким сердцем. А вы уж, Альбина Владимировна, окучивайте нежно... Условия для нас исключительные, – пробормотал озабоченно, – так уж постарайтесь и господина президента фирмы удовлетворить стопроцентно.
Она кивнула главврачу и улыбнулась Былову.
– Вы где предпочитаете работать, – спросила, выходя из кабинета, – в конференц-зале или в релакс-комплексе?
Это был простейший тест. Некоторые партнеры и клиенты действительно сразу выбирали «релакс», обнаруживая явную склонность к отдыху и развлечениям. Для таких существовал более-менее отработанный контакт-план, состоящий из простых, но верных завлекательных ходов. Успешность переговоров в этих случаях оказывалась чаще всего механически просчитанной. Но Аля предпочитала работать с более деловыми.
Былов развел руками.
– Да где хотите. Меня, собственно, больше интересует все, что касается лечебного процесса. Но поговорить для начала можно где угодно. «Значит, в зале, – подумала Альбина. – Прекрасно».
Несколько следующих дней они провели почти неразлучно. Былов долго и въедливо входил во все тонкости, дотошно изучал материальную базу и финансовую отчетность, знакомился с персоналом, беседовал с пациентами. В конце концов состояние дел в «Эскулапе» окончательно удовлетворило президента «Леды». В свою очередь, условия, которые выдвинула «Леда», были с готовностью приняты. И через несколько дней стороны подписали договор о долгосрочном сотрудничестве, скрепленный взаимной приязнью в лице подружившихся Игоря Сергеевича и Альбины Владимировны.
– А теперь, коллега, договорчик бы следовало обмыть! – подытожил Былов. – Какие рестораны предпочитаете?
– Ну уж нет, – запротестовала Аля, – угощать в этом случае – наша забота. Можете не сомневаться, руководство уже этим занимается, так что завтра обмоем.
– Окей, – кивнул он. – А пока ваше руководство определяется с официальным банкетом, я готов для начала пригласить лично вас. Так какая кухня нравится?
Альбина улыбнулась своей фирменной улыбкой – с неотразимой, теплой искренностью.
– Рискну довериться вашему вкусу, – сказала с милой ужимкой, словно предназначенной исключительно близкому другу. И, не переставая светиться улыбкой, подумала: «Какая на фиг разница! Договор подписан – это главное!»
– Вот и ладненько, – отвечал Былов с неожиданно пошловатой ухмылочкой, мельком удивившей Альбину. – Надеюсь, не разочарую. – Он даже руку положил на ее ладонь каким-то безвкусным, игриво-покровительственным жестом и бровями задвигал со значением. «Уже разочаровал! – мысленно прокомментировала свои впечатления Аля. – Дался тебе этот ресторан, разошлись бы по-хорошему – и чмоки».
– Значит, дважды отметим, – согласилась она весело, подавляя внезапную неприязнь...
– ...В общем, как-то снизил впечатление, – рассказывала потом Ширскому. – Даже не пойму чем. Сразу словно дешевкой потянуло. А вроде душевно сработались, казался симпатягой... Да ладно, после подписания с ними в основном младшие менеджеры возятся. Вообще, все это ерунда, – заключила она, пересаживаясь к Ширскому на колени и обнимая его. – Главное, для меня все закончилось наилучшим образом! – Альбина смотрела на него с ликованием, не размыкая рук. – Так что завтра, Андрюшка, гуляем в «Сакуре»? – Она прижалась к прекрасному Ширскому в радостном порыве, и на сей раз ее внутреннее состояние вполне соответствовало счастливому выражению ее лица.
Андрей вдруг сморщился, застучал кулаком себя по лбу.
– Черт! Пустая голова! – воскликнул он. – Совсем забыл, Алька! У начальства отметился, а тебе... Хотел еще днем, да вот закрутился. Я ж завтра с вами не гуляю, никак не выходит. Понимаешь, у Натальи совершенно особые обстоятельства: ей необходимо срочно переехать. Кроме меня помочь, естественно, некому. Понимаешь?
– Как переехать? Куда? Ночью?
– Не ночью, а вечером. На новую квартиру. Я тебе говорил, у нее там соседи ужасные, она поменялась. А днем у меня прием, да и Наташка работает... Ну, вот... поэтому только вечером, да...
– Понятно... – сказала Аля и замолчала. Вся независимость куда-то испарилась. И вся радость тоже. – Значит, я должна идти без тебя? – спросила подавленно. – Но почему? Я заключила удачный договор, по этому случаю будет банкет – и ты не считаешь для себя обязательным принять участие? Чуть не полфирмы идет – а тебе недосуг, Наталья, как всегда, важнее. Слушай, я все понимаю, – сказала она, стараясь сдержать возмущение. – Я понимаю, ей нужно помогать. Но этот вечер – именно этот вечер, ты-то это понимаешь? – у тебя занят! – произнесла подчеркнуто внятно.
– Да что же мне делать? Я и сам не рад, но не могу ей отказать.
– Не знаю, что именно делать! А только знаю, что дело выеденного яйца не стоит. Можно, например, перенести переезд, можно попросить кого-то другого... Можно... вообще отлипнуть уже от тебя, перестать наконец трясти как грушу! Вот так я думаю! А тебе почему-то легче все время жертвовать мной ради нее – и никогда наоборот!
– Ну-у... ты не права, Алька... Ты не права. Она ж одна осталась! По моей вине, между прочим, по моей вине, – бормотал Андрей.
Они поссорились. Аля почти не разговаривала с Ширским весь вечер и на другой день была угрюма. Ее мучила тоска: опять она болезненно зависела от Андрея, ей его не хватало.
«С этим пора кончать, – решила. – Очень хорошо, что он не идет на банкет. Я должна вернуть себе нормальное самочувствие. Должна снова стать самодостаточной».
Игорь Сергеевич встретил ее в ординаторской.
– Надеюсь, позволите подвезти до ресторана?
– Конечно, – ответила Аля устало. – Я без машины и собираюсь сегодня напиться. – Почувствовав неуместность своей откровенности, она тут же поправилась: – Ну, то есть, естественно, хотела бы выпить с вами за наш договор. Повод такой... особенный...
– Отличный нахожу у вас настрой, Альбина Владимировна, – подхватил Былов. – Я тоже сегодня выпью с удовольствием. По этому случаю и шофера не отпускал. И знаете, – добавил, немного помявшись и, видимо, несколько развязнее, чем хотел: – Думал предложить это в ресторане, но лучше прямо сейчас: а не перестать ли нам отягощать отчествами имена друг друга? Что скажете?
– Пожалуй, – скучно согласилась Альбина. «Уж лучше сразу, – подумала желчно. – А то еще, чего доброго, станет предлагать брудершафт! И слог-то какой дурацкий: перестанем отягощать! И манеры эти незатейливые... А впрочем, что мне за дело до его манер! Он для меня только нужный человек – и все. Вот и пусть чудит».
Банкет в «Цветущей сакуре» оказался очень представительным. Собрался весь цвет «Эскулапа», прибыли лучшие люди из «Леды». Первые обязательные тосты за плодотворное и долговременное сотрудничество двух славнейших компаний прозвучали кратко и жизнерадостно. Руководство «Эскулапа» выразило признательность руководству «Леды» и лично Игорю Сергеевичу Былову, пожелав фирме неслыханного процветания. «Леда» рассыпалась в ответных любезностях, пожелав «Эскулапу» невиданного благоденствия. Выпили за здоровье присутствующих. Затем, как водится, – «за прекрасных дам!»...
Аля пила шампанское и все ждала, что накатит приятная легкость. Но легкость – не то что приятная, а никакая – все не накатывала.
– Что с вами? – прошептал Былов, давно наблюдавший за ней. – Такое лицо, будто вас сильно обидели. Аленька, забудьте вы обо всем, посмотрите, как люди веселятся.
Женщины давно уже смеялись в голос, мужчины распустили узлы галстуков. Аля обернулась к Былову – его взгляд был серьезным.
– Никто меня не обижал, с чего вы взяли? – отвечала, как могла убедительно. – Так что-то, устала. Пройдет.
Он поторопился сменить тему:
– А вот почему, – спросил навскидку, – суши едят все, а сакэ почти никто не пьет?
– Ну а что тут удивительного? – вяло реагировала Аля. – Для мужчин не достаточно крепко, для женщин пресно. А суши – в моде. Социальный протокол, знаете ли, здоровый образ жизни... Вот все и демонстрируют... – Она замолчала угрюмо. «Что со мной? – подумала. – Совсем разучилась держать удар». И, с хищной улыбкой взглянув на Былова, сказала: – Хочу мяса. И побольше!
– Похвально, – закивал Былов, радуясь, что хоть немного разговорил Альбину, подозвал официанта, сделал заказ. – Знаете, у вас такая мимика разнообразная! – заметил осторожно.
– Что-то не так? – спросила она, в общем зная ответ.
– О нет! Что вы! Все просто потрясающе! – заверил он и предложил, надеясь закрепить успех: – А может, водочки? Или коньячку?
– Плесните, – кивнула она.
Подержала коньяк во рту, проникаясь его жалящим вкусом, проглотила. Почувствовала, что тоска отпускает, подступает долгожданная легкость.
Игорь Сергеевич, который уже не казался противным, увлек Альбину в толпу танцующих. Двигался он, несмотря на плотность телосложения, на редкость воздушно.
– О! Как у вас получается! – удивлялась Аля. – Вы кажетесь... флегматичным, а танцуете легко, и музыку чувствуете удивительно.
– Все оттого, что в детстве был послушным мальчиком. И в то время как мои сверстники радовались жизни, гоняя мяч на футбольных площадках, я, горько им завидуя, занимался, по желанию мамы, бальными танцами и музицированием.
– Стало быть, права была мама, заставляя вас. Теперь об этом не жалеете?
– И да, и нет. Я, видите ли, в танцах ловок, а в жизни мешковат. И в детстве от этого натерпелся. У всего на свете есть и плюс, и минус.
– Всего-всего? – спросила Аля, думая о другом.
– Ну да.
– А если, например, любовь уходит? Что хорошего?
– Одна уйдет – другая явится на освободившееся место.
– А если кто-то умер? – ядовито поинтересовалась Альбина. – Один усоп – другой родился, да?
– Вот именно!
Але стало смешно, последние остатки уныния покинули ее. «Какой он все-таки забавный, – подумала про Игоря. – Ни с кем здесь сегодня мне не было бы так комфортно, как с ним».
Дома нетерпеливо ждал Андрей. На столе прохладно благоухал гигантский букет махровой сирени, который, по его расчетам, должен был привести к желанному миру. Никогда они не ссорились на целых два дня! Аля и сама устала от мрачной обстановки в семье и от души поцеловала мужа, но видно было, что обида на Андрея ушла не совсем.
– Ты войди в мое положение, Альк, – старался объяснить Ширский. – Это же я бросил Наташу! Ведь если женился, – значит взял на себя определенные обязательства, ну так ведь?
– Хм! – вставила Альбина скептически.
– Ну так, так! – продолжал Андрей. – Я взял на себя вроде бы ответственность за нее. Но теперь эти обязательства не в состоянии выполнить. И поэтому у меня очень сильное чувство вины, понимаешь? Ведь, что бы там ни было, а, в сущности, она не провинилась передо мной ничем, просто наш брак с самого начала был ошибкой. И теперь я хочу сделать для нее все, что в моих силах. Почти все, кроме любви и семьи, я, наверное, и могу для нее сделать. Ну хоть попытайся меня понять!
– Хочу напомнить, – категорично заявила Аля, – что я тоже оставила двух мужей и считаю это нормальным ходом вещей. Да, так бывает, не нами придумано. Брак, знаешь ли, – не тюрьма. И они оба не маленькие и без меня не пропадут.
Андрей вздохнул. Ему тяжело было говорить об этом, разговор затрагивал больную тему, грубо педалировал его виноватость.
– Ну... может... они не демонстрируют так свое одиночество...
– Вот именно, не демонстрируют, как некоторые! – перебила Альбина.
– ...свою несчастливость, – болезненно морщась, договорил Андрей. – Наташка, понимаешь, она...
– Да бог с ней, – примирительно сказала Аля. – Еще не хватало полночи проговорить о твоей Наташке, как будто больше заняться нечем. Только, знаешь, будь я на ее месте – не нужна бы мне была твоя жалость.
«А что я, собственно, обижаюсь, – подумала она. – Если бы мне самой нужно было что-то делать или не делать – я ведь точно поступала бы по-своему, ни с чем и ни с кем не считаясь».
Утром позвонил Игорь, напомнил об уговоре попраздновать вдвоем. Еще недавно Альбина, пожалуй, отказалась бы, с шутками да посулами, в общем ничего не обещающими, но оставляющими надежду. Но теперь ее главным желанием было бороться с зависимостью, в которую погрузила ее любовь к великолепному Андрею Ширскому. Изменять любимому Аля не собиралась, но всей душой стремилась снова обрести самостоятельность, почувствовать отдельность себя от него. «Буду гулять допоздна», – твердо решила, собираясь. Но, еще издали увидев Игоря Сергеевича, ощутила... скуку. Ну да, скуку и замешательство. И, когда они уже сидели в «Якоре», ожидая своего заказа, опять испытала что-то похожее, вздохнула, сама не зная о чем, и, взглянув на часы, сказала:
– Вообще-то я не надолго.
Официанты работали как детали точного механизма, бесшумно и быстро, с балетной безупречностью двигались между столиками, бесстрастно улыбаясь. Но их профессиональная ненавязчивость искупалась настырной суетливостью скрипача, бродящего по залу в обнимку с неумолкающей скрипицей. В унисон беспокойному смычку, в унисон своей нервной руке и плечу, музыкант, мелко встряхивал кудрями и почти прижимался к столикам, заглядывая в глаза клиентам надрывно тоскующим глазом – собирал взносы от меломанов. Скука у Альбины перешла в злость, она сама себя не понимала. То ли ее злила назойливость тапера, то ли эта бессмысленная встреча с Быловым.
Игорь Сергеевич молчал, слегка набычившись. Она понимала, что ждать заказанного ужина, не произнося ни слова, в их положении – неблизких, не очень даже знакомых людей, связанных скорее деловыми, чем личными отношениями, – не принято и неуютно. Но заводить обычную светскую беседу, всегда дававшуюся ей так живо и естественно, совершенно не хотелось. А Былов все молчал, смотрел на нее, сжав губы и сощурившись. И молчание его не было неловкостью неопытного человека, тем более оно не содержало ничего враждебного. Он как будто держал паузу. Але показалось, что его взгляд словно сканирует ее мысли. Она постаралась взять себя в руки, улыбнулась специальной «доброй» улыбкой, спросила:
– Развлекать меня не собираетесь?
– Обязательно собирался, да... Вот смотрю на вас и думаю: у девушки определенно сложности... может, даже неприятности. Кстати ли я выступил со своим приглашением? Аля, у вас проблемы какие-то, нет? Могу я чем-то помочь?
«Вдруг и правда мысли читает», – опасливо подумала Альбина и прикусила губу, сдержав выплеск опровержений. Она не принадлежала к тем людям, для которых всякое подозрение о наличии у них каких-либо проблем является оскорблением. Но, как правило, проблем у нее действительно не было.
– Знаете, ничего не случилось, – ответила, подумав, – просто день, видно, не мой, настроение снижено – вот и все. Но это сейчас пройдет, не обращайте внимания... А здесь очень мило. Вы тут бываете?
Тем временем непоседливый скрипач докатился до их столика и уже вибрировал над самым ухом, мученически улыбаясь. Алю это возмутило, а Былов, пошуршав бумажником, вложил купюру в карман концертного пиджака музыканта.
– Довольно противная цыганщина! – буркнула Альбина.
Игорь улыбался.
– Я вам, Алечка, рассказывал, с какими лишениями из-за музыкальных трудов протекло мое детство. А у этого работяги вся жизнь такая. Здешняя публика денег, может, и не пожалеет, но к эстраде чаще всего не побежит.
– Так вы здесь бываете? – снова поинтересовалась она.
– Случалось. Вообще не так часто хожу в рестораны с теми именно целями, как мы сейчас зашли: отдохнуть, пообщаться. Чаще это или деловая встреча, или спешный перекус, когда вообще не очень-то смотришь не только куда попал, но и что, собственно, ешь. Да я и не гурман в общем-то.
– А я гурман, – жизнелюбиво призналась Альбина, отмякая. С привычным наслаждением она отправила в рот кусочек рыбки.
Игорь смотрел весело.
– Вот знаете, что мне в вас очень нравится? – сказал. – Вот это ваше прямодушие.
«Прямодушие мое! – про себя улыбнулась Аля. – Нет, все-таки не читает он мыслей!»
– Очень органично у вас получается... почти все, что делаете.
«Почти! А может, и... Кто его знает», – додумала. И спросила:
– А сами-то вы – прямодушны?
– Нет. Потому, наверное, и ценю так это качество.
– Так ведь и я тоже ценю это качество!
Он помолчал и серьезно говорит:
– Вы самая чудесная девушка из всех, с кем приходилось общаться.
«Я знаю», – подумала Аля.
– Вы тоже неплохой, – улыбнулась она.
– Что ж, выпьем наконец за первый совместный успех?
«Он таки милый...» – подумала Аля, приветливо салютуя бокалом...
С Андреем она старалась не ссориться. Но отношения неуловимо изменились. А может, это случилось только с ее отношением к нему. Казалось, что-то отравляет любовную безоблачность их союза. Задумываясь об этом, Аля всякий раз мысленно натыкалась на бывшую его жену; получалось так, что все плохое у них происходит из-за Натальи – из-за нее так и не складывается устойчивого, незыблемого счастья, из-за ее незримого, но неотлучного присутствия. Аля надеялась, что, устав напрасно ожидать возвращения Андрея, отставленная супруга задумается наконец о собственном неопределенном будущем, вспомнит, в конце-то концов, что годы идут, и попробует все-таки присмотреть Андрею замену.
Она мечтала об отпуске, мечтала о Венеции, которой в отличие от многих европейских городов никогда еще не видела. В целом все эти надежды на сказочные полмесяца у теплого моря вдвоем с Андреем как-то смешивались в ее воображении со смутным упованием на вынужденное Наташкино благоразумие.
Вообще-то она не переставала восхищаться Андреем, его особым положением в медицинском мире, его профессиональной, творческой неординарностью, многогранностью и неотразимой мужской привлекательностью. Но чувства «полета» не удавалось в себе поддерживать постоянно, а ей это казалось необходимым; причем чувство это должно было являться само собой, не требуя от нее затрат и усилий, ибо так она понимала его природу, только в таком виде ценила этот подарок судьбы и нуждалась в нем.
Наконец Италия со всеми ее туристическими чудесами легла к их ногам. Еще в самолете Альбина обмирала от ликования, держала все время Ширского за руку и не сомневалась, что это только начало возвращения законного и, главное, непрерывного счастья. Восторг ее лишь чуть-чуть смущался легким першением в горле, самым-самым незначительным недомоганием, но она надеялась на солнце, благословенный климат и известную целительность положительных эмоций.
Городок, где они поселились, был обычным европейским курортом. Рестораны и пабы росли здесь, как грибы в муромских лесах, стараясь занять собой каждый свободный клочок земли. Магазины из кожи вон лезли, силясь привлечь покупателей. Бесчисленные бутики пытались зацепить щедрых на отдыхе туристов не столько высоким качеством товаров, сколько живописным их расположением в витринах и интерьерах. Радость хозяев при виде каждого прохожего казалась безграничной. Все было устроено с тем расчетом, чтобы покорять и манить праздных, отдыхающих людей, побуждая их раскошеливаться. И это несмотря на то, что вещи, выставленные на продажу, в целом оставляли желать лучшего, а порой и просто просились на паршивейшие московские барахолки.
Возле сурового, строгой архитектуры храма Аля почему-то вспомнила маму, как она обрадовалась ее звонку из аэропорта Римини. Ей даже показалось, что вечно занятая ее родительница была тронута как-то особенно, в голосе матери слышалась необычная заинтересованность, не свойственная ей плаксивая ласка.
– Что дома? – кстати спросил Андрей.
– Нормально, – отозвалась Аля, разглядывая церковь и простудно покашливая. – Стареет мамуля, на сентиментальность пробивает.
– Альк, а что это ты опять кашляешь?
Вернулись в отель, Андрей осмотрел жену, подтвердив простуду, сходил в аптеку. Она охотно выполнила все рекомендации любимого доктора, но лечь в постель отказалась – стоило для этого лететь в Европу! Помимо пляжного отдыха в ее планы входили поездка на несколько дней в Венецию, трехдневная экскурсия в Рим и автомобильное путешествие в Париж.
Отправились на отельную вечеринку. Музыка, общее праздничное настроение, гомон возбужденных туристов поначалу очень Але нравились. Но головная боль беспокоила все сильнее, а вместе с болью накатывало раздражение. Саднило в горле, и обычная пузырьковая воздушность от шампанского никак не приходила. Кругом хохотали, отчаянно шумели, расслаблялись от души. Многие постояльцы отеля пустились в пляс вокруг бассейна. Несколько раз Андрей пытался увести Алю в номер, но она упрямо отказывалась, надеясь, что болезнь отступит перед праздником.
– Эй, макаронники, глядите, как веселятся красивые русские девчонки! – взвизгнула хмельная соотечественница и, как была, в платье и с бокалом, прыгнула в бассейн. Несколько добровольцев последовали ее примеру. Иных покидали в воду без всяких церемоний.
– Ты прав, Андрюш, пойдем отсюда, – запаниковала Аля, но, оглянувшись, обнаружила, что Ширского рядом нет, потом заметила его возле барной стойки и в следующую же секунду почувствовала чьи-то руки на своей талии, а затем ощутила всем телом теплую воду.
Она захлебнулась, вынырнула, хватая ртом воздух и пытаясь отвести с лица намокшие длинные волосы. Возле нее хохотал, радуясь собственной шутке, нырнувший вместе с ней молодой немец. Андрей, улыбаясь, спешил на помощь, а кругом счастливо плескались, плавали под музыку и воодушевленно флиртовали друг с другом разноплеменные туристы. Аля вылезла на бортик, сошла на дорожку и, прислонившись к Андрею, заплакала. Он прижался губами к ее лбу, покачал головой. «Должно быть, после и я буду со смехом вспоминать эту чумовую вечеринку», – бодрилась заболевшая Аля, мокро топая в сторону лифта.
Проснулась она с ломотой во всем теле. Андрей раздернул занавески, комната наполнилась солнцем. Аля потянулась со стоном, но тут же осознала, что она в долгожданной Италии, встряхнулась, выскочила на балкон, увидела до странности синее небо и слепящее море.
«Хоть бы поправиться поскорее! Отче наш, иже еси на небесех... Ну, помоги мне выздороветь-то, сделай так, чтобы в Венецию послезавтра я поехала здоровая...»
В Венецию Альбина поехала больная. Часа три на автобусе – по сторонам дороги все тянулись и тянулись заболоченные рисовые поля; потом на катере... Женщина-экскурсовод неутомимо сообщала обширные сведения из венецианской истории. Аля старалась слушать внимательно, – в экскурсиях она всегда проявляла любознательность, – но головная боль очень отвлекала. Кроме того, ее почему-то сильно раздражал не расстававшийся с видеокамерой Ширский; захваченный операторским рвением, он, казалось, не интересовался ни вещанием экскурсовода, ни Алиным самочувствием.
– ...Венеция, как вы видите, раскинулась в лагуне... Город разрушается от воды. Решением ЮНЕСКО... – вылавливала Аля отдельные реплики гида. – ...Стрелка таможни... Санта Мария делла Салюте... Канал Джудекки остался позади, Большой канал – слева... – Аля послушно и осторожно крутила больной головой. – ...Великолепного фасада Дворца дожей, построенного в девятом веке... Готический стиль четырнадцатого столетия... – приподнято повествовала экскурсовод, и Аля с усилием пялила глаза на дворец, поминутно упуская фрагменты рассказа. «Интересно, как ей удается из раза в раз четыре часа подряд бубнить одно и то же с таким воодушевлением?! – думала раздраженно. – Господи! Что ж мне так паршиво-то? А ведь я здесь с мужем-врачом! Хорош эскулап...»
Как назло, Венеция встречала туристов сорокаградусной жарой, воздух дрожал и расплывался перед глазами. Аля пила из бутылки минералку с растворенным в ней парацетамолом. Катер вплыл в акваторию Святого Марка и осторожно причалил у набережной.
– ...А также нанять гондолы и покататься по каналам, – снова донесся до Али голос экскурсовода, подтверждавший реальность происходящего. – Сейчас будем заселяться в гостиницу, пообедаем, а потом осмотрим пьяцетту и площадь Святого Марка.
Опершись на руку Андрея, Аля спрыгнула на берег и наконец почувствовала радость. «Андрюша, – воскликнула она, – так, значит, Венеция действительно существует?!» Держась за руки, они бодро засеменили за гидом, стараясь не отставать ни на шаг.
...На площади хлопотали с хриплым гуканьем серые голуби, целые тьмы прожорливых птиц суетились под ногами и над головой. «Ух ты! – вздохнула Аля, заметив только после голубей собор Святого Марка. – Впечатляет...» Капелла показалась грандиозной, но вызывающей, полной излишеств, до странности игривой, чужой на геометрически строгой площади.
– Красота! – благодушно похвалил Андрей.
– Что-то не то, – откликнулась снова посмурневшая Альбина. – Посмотри, как он выскакивает из общего рисунка.
– ...Церковь Святого Марка с самого начала служила опорой и отправной точкой архитектурного ансамбля, – сообщала между тем женщина-экскурсовод, уверенно противореча ее наблюдениям. – Площадь словно продолжает внутреннюю структуру собора.
Жара становилась невыносимой. Аля сжимала пальцами виски, стараясь ослабить приступ боли.
– Ну сколько можно снимать! – раздраженно накинулась она на Ширского. – Одно и то же снимаешь.
– Алька, тебе лечь нужно, – Андрей смотрел участливо и серьезно, – раньше двух дней ты не поправишься, поверь. Пойдем в гостиницу, легкий массажик сделаю, будет полегче.
– Не пойду! – заскулила она. – За этим мы сюда ехали, да? Мне просто неприятно, что ты на меня внимания не обращаешь, может, потому так и плохо.
– Ну все, все, – он засунул камеру в кофр, обнял Алю. – Что ты хочешь чтоб я делал?
– Хочу, чтоб снимал, как я птичек кормлю.
Андрей снова достал камеру и купил у разносчика пакет кукурузы.
– В жизни не видела таких облезлых голубей, – ворчала Аля, мрачно разбрасывая зерна. – Притом в одном месте и в таком количестве!
Глядя в камеру, Ширский пожал плечами, голуби казались ему обыкновенными. Она рассердилась:
– Ты что – слепой? Они абсолютно дохлые! В Москве толстые, гладкие, а здесь поголовно тощие, взъерошенные, какие-то больные, глаза у всех тусклые. И их еще кормит кукурузой вся Европа!
Группа разошлась по магазинам. Андрей снова прирос глазом к окуляру. Аля тихо опустилась на легкий стульчик открытого кафе, расположившегося прямо на исторических плитах площади Сан-Марко, но к ней тотчас метнулся служащий в темной жилетке поверх белой рубашки. Она с отвращением созерцала его душную жилетку, а венецианец выразительно махал руками, что-то резко выговаривая.
– Андрюш, – спросила Аля беспомощно. – Чего он от меня хочет?
– Сиди, – сказал Андрей, вынимая кошелек, – я его успокою.
Забрав пятьдесят долларов, официант хмуро принес две чашки кофе. «Ну и поганый же город!» – вздохнула Аля.
Потом они наняли гондолу. Их лодка почти не отличалась от других таких же: она не имела кормы, оба острых конца закручивались вверх и были украшены металлическими наконечниками с чеканкой, напоминавшими рукоятки кавказских кинжалов. Дно устилал ковер, бока сверкали густой добротной эмалью, а сиденья украшали чехлы из искусственного меха. Кроме того, по бортам гондолы красовались металлические фигурки коней. Судно казалось любимой дочерью, для которой нежные родители не пожалели нарядов. Приблизительно так оно и было: семьи Венеции, продолжавшие этот древний бизнес, ревностно холили каждая свою «кормилицу», стараясь как привлечь побольше туристов, так и выйти в лидеры в местном виде спорта: великолепием убранства лодки превзойти содержателей других гондол.
Аля снова почувствовала облегчение, любуясь баснословной итальянской экзотикой, восторженно разглядывая дворцы, подножия которых спускались прямо в воду. «Какая красота, боже мой! – восхищалась она, блаженствуя и отдыхая. – И какая роскошь! Просто не верится...»
Canal Grande показался ей чрезвычайно похожим на Неву в ее парадной части. Но хворь опять напомнила о себе. А гондола, свернув, заманеврировала по тесным улицам. Аля морщилась от головной боли, от запаха тухлой воды и сырой рыбы. Дома, растущие как будто из стоячих болот, имели гниющий вид, и черная, сырая плесень поднималась по их стенам почти до крыш, оправдывая озабоченность ЮНЕСКО, заявившего всему миру о необходимости спасать легендарный город. «Несчастная Венеция! – страдала Аля, болезненно сжимаясь. – Какую страшную болезненную дряхлость она прячет в этих затхлых переулках!»
Здесь ей тоже чудилось сходство с Питером. С его изнанкой. Когда зайдешь на смотровую площадку Исакия, под самый купол, и внизу вдруг открываются не пышные фасады, а колодцы дворов – копотные стены бывших доходных домов, тряпье на веревках, растрескавшиеся рамы и прогнившие крыши...
Назло болезненным впечатлениям Альбина бормотала стихи о Венеции, но черная плесень явно жила отдельной от поэзии жизнью и бессовестно ползла по стенам домов «в улицах, узких, как звук «люблю». И невыносимо несло разлагающейся рыбой. «Всё из-за болезни...» – понимала Аля, прижимаясь к Андрею. Но и он раздражал ее. Его вечно дружелюбная ко всем улыбчивость, и чрезмерный, в то время, когда ей так плохо, интерес к окружающему, и то, что он не расставался с камерой, и даже его к ней бесплодное участие... «Доктор тоже мне... – злилась она, кусая губы. – И что к нему больные ломятся, он же не может ничего...»
И на следующий день Аля чувствовала себя не многим лучше, однако валяться в гостинице снова отказалась. Отправились на прогулку по городу, и она с непонятным себе самой злорадством разоблачала «хваленую» Венецию.
Во-первых, это был город, в котором не было видно ни одной урны, ни одного мусорного бачка. Андрей так и ходил со смятыми бумажными стаканчиками и комками оберточной бумаги в руках. Во-вторых, присесть было некуда. И почти все пространство города-музея, которое им удалось осмотреть, было занято торговыми точками разной значимости. А дойдя до Моста Риальто, они и вовсе очутились на огромном базаре.
«Видно, конечно, что дома древние...» – иногда Аля уныло силилась настроить себя на почтительный лад, стараясь хоть немного осознать знаменательность прогулки. В то время как их поминутно толкали прохожие в тесноте неровных улиц, нырявших вниз и скакавших вверх. Их невероятная узость делала неизбежной толкотню, но никто не извинялся, как бывало в других итальянских городах. Лица были хмуры или высокомерны, голоса грубы. И даже продавцы здесь не считали своим долгом быть вежливее; они не улыбались, а смотрели жадными, злыми глазами. «Ну и ну! – удивлялась усталая Аля. – Какая романтика? Какая там сказка? Только миф... А на самом деле Венеция – злобный и мелочный город».
...Катер отплывал от набережной Сан-Марко. Русские туристы шумно делились впечатлениями. Отзывы были восторженными, иные хвалили магазины, в которых «дорого, но стоит того», другие мечтательно признавались, что могли бы вечно бродить в этой «застывшей музыке»... Хмурую Алю коробило от вылавливаемых из общего гула банальностей. Андрей всем улыбался.
– А вы заметили дом с балкончиком, где жил Моцарт? – громко благоговела совсем юная девочка с горящими от счастья и молодости глазами. – Я прямо думала, у меня сердце разорвется!
Как же, видела! – вспоминала Аля, кивая. – Домик совсем плох и долго не простоит. И потом... здесь действительно негде сесть... и некуда бросить мусор... и вообще... базар... базар...»
Только через два дня, как и предрекал Ширский, уже в Римини, Аля пошла на поправку. Она быстро и радостно выздоравливала, а вместе со здоровьем к ней вернулись любовь и восхищение Андреем.
Из-за этой вдруг снова зашкалившей любви она почти не увидела Рима. Все для Али слилось в одно счастливое впечатление, она то и дело тащила Андрея в гостиницу, а если все-таки они оказывались на экскурсии, то смотрела в основном на него. Если Венеция запечатлелась в сердце Али как зловещее место болезни, даже какой-то общей агонии, то Рим показался фантастическим пристанищем восторженной любви без границ. Теперь она думала, что раньше вообще не понимала Андрея, что только здесь ей вдруг открылось все его совершенство, здесь она получила счастье по-настоящему увидеть его и оценить.
Никакие сведения из римской истории и архитектуры, никакие живописные и скульптурные шедевры не оставили отдельного следа в ее душе и памяти, все стало сплошным фоном для любви и счастья. Даже в Париж они уже не поехали – не до него было, да и бывала Аля в Париже. Андрей хотя и удивлялся такому всплеску эмоций, но именно здесь он все чаще задумывался о законном браке с Алей, даже не о регистрации в загсе, а о венчании. Когда-нибудь, когда у Наташки наладится... Задумывался о редкой совместимости, о желанных детях и вечной жизни вдвоем.
До самого последнего дня в Италии наслаждались они своей любовной левитацией. Лишь в аэропорту Аля вспомнила о работе – и воспоминание это было тоже приятным.
– Андрюш, а ты домой хочешь? – спросила нежно.
– Конечно, Аль. Я уже так по работе соскучился.
– И я тоже, – вздохнула она счастливо.
Ей очевидно было, как Андрей и в самом деле рад вернуться к своим больным, к их сложным, волнующим его профессиональные мозги диагнозам, к новым целительским озарениям. И сама она всей душой стремилась к новым профессиональным достижениям, ей так хотелось не отставать от любимого ни в чем, чтобы вся их жизнь была бы непрерывным движением вперед и вверх, непрерывным счастьем, непрерывным успехом...
«Вот это гармония! – радовалась Аля, руля утром в «Эскулап» по Московским улицам. – Самая несомненная гармония: утром меня тянет на работу, а вечером потянет домой...»
Первым лицом, встреченным ею в холле любимого офиса, оказался их новый партнер Игорь Былов. И внезапная Алина радость от встречи уже настолько переполнила общую чашу положительных эмоций, что она даже испугалась, решив на всякий случай притормозить: нельзя же постоянно пребывать в эйфории, точно под кайфом! Перестанешь контролировать и себя и ситуацию... И, притушив вспышку восторженной приязни, Аля включила самоконтроль и обменялась с Быловым малозначащими репликами, замутив откровенную свою радость преувеличенной порцией светскости.
– Какой подарок! – воскликнула она, чуть гася взгляд и быстро меняя искреннюю, счастливую улыбку на очаровательно-гламурную. – Ужасно рада вас видеть, Игорь Сергеевич!
Былов тоже весь точно светился. И в отличие от Али нисколько этого не скрывал. Выходило, что расстались они деловыми партнерами, а встретились так, точно их соединяла интимная дружба. Аля ощущала знакомую, обожаемую ею легкость при взгляде на него и объясняла себе эту готовность к полету общим состоянием счастья, таким естественным в ее жизни.
Она заглянула в кабинет к Андрею в перерыве между его приемами, кивнула: ты как?
– Алька, занят, занят и, чувствую, что занят буду долго и осмысленно. Сегодня задержусь, нужно тут обсудить кое с кем...
– И у меня забот немыслимо! – отвечала она радостно. – Так что задерживайся, не сомневайся, мне тоже не до тебя будет.
...Рабочий день подходил к концу, дела, действительно накопившиеся во время отпуска, прекрасно расположились у Али в удобную схему для будущей продуктивной работы, ничего срочного на сегодня уже не просматривалось, и она вдруг вспомнила утреннюю свою мысль о гармонии: с утра – хочется на работу, а вечером... Нет, домой ее не тянуло. Чего-то не хватало. Зазвонил телефон.
– Слушаю... – И снова счастливо забилось сердце, и опять мелькнуло ощущение взлета. «Вот кого не хватало», – подумала сразу. – Да, Игорь, ну конечно же, – защебетала нежным-нежным голоском. – Нет-нет, надо – так надо, работа прежде всего! Да нет, я тоже буду рада видеть, и не только по работе. Хорошо! Вы за мной подъедете?
Через час они сидели в ресторане. Былов не сводил с нее глаз.
– А я скучал.
– Я, кажется, тоже...
Уже ночью, засыпая дома рядом с Андреем, Аля думала о том, как удивительно она устроена. «Андрюшку обожаю. Но и... вот и с Игорем... тоже... очень хорошо. Просто хорошо, ничего больше не нужно... И что замечательно: ничто – ничему – не мешает...»
На другой день Игорь пригласил Алю в театр, и она целый день мечтала об этой встрече. Ожидание было легким и радостным, оно не вредило работе. Наоборот, окрыленность, которую придало ей предстоящее свидание, сказывалась и в делах, она чувствовала себя победительницей, не знающей преград, – и ей очень нравилась эта легкость и это могущество.
А вечером, глядя на Андрея за поздним ужином, Аля вдруг с неудовольствием подумала, что муж выглядит каким-то уж слишком голодным, и лицо у него уж слишком утомленное... И вообще, разве таким он был в Риме? А где же тот неотразимый шарм, от которого у нее в Италии, бывало, голова шла кругом? Все-таки в обычной обстановке Андрей... Да нет, он точно изменился! Ну в самом деле, не она же изменилась...
Теперь они почти каждый день встречались с Быловым. Не по работе, просто так – ходили куда-нибудь вместе – в общем, дружили.
Андрей лихорадочно работал над докторской, одержимо практиковал – свободного времени было все меньше, Алиного охлаждения он, кажется, не замечал. Ее это не огорчало: занятость Ширского давала возможность спокойно встречаться с Игорем. Поздними вечерами она смотрела на усталое, воодушевленное творческим трудом лицо мужа, слушала его вдохновенные отчеты о достижениях и, восхищаясь талантом, профессионализмом, энергией Андрея, в то же время с грустью замечала, что былое восхищение куда-то испаряется. С ним была жизнь – просто жизнь, как у всех. Не вечный праздник с головокружением, не захватывающее дух ощущение, а вполне приземленная жизнь, пусть и с одаренным, пусть и с расчудесным человеком – но без восторга избранности, без свежести новизны, без столь любимого ею полета!
В то же время новый сюжет – отношения с Быловым – все затягивал глубже и глубже. Ей все труднее было расставаться с ним вечерами, расставаться с чувством праздника, обитавшим теперь только возле Игоря. Возвращаясь домой и находя мужа за письменным столом, она необъяснимо раздражалась. Но если Андрея дома не было, раздражалась тоже. Его внимание стало тяготить Алю, но и невнимание ей претило. И все чаще, все определеннее всплывал вопрос: зачем?
Зачем я живу с ним? И трудно было себе ответить, и страшно.
Она ничего не могла с собой поделать. На работе ей было весело, охватывал деятельностный зуд – она жила. Вечером, если встречалась с Быловым – то же самое, жизнь так и била в ней и вокруг нее фонтаном. А дома все замирало, Але становилось скучно, едва она переступала порог квартиры. Откуда это накатило и когда – она не знала. Но все было слишком очевидным.
– А посуду за собой убрать – никак? – набрасывалась она на Ширского. – Слушай, а в зеркало ты давно заглядывал, иногда ведь можно и причесаться!
– А что?
– Кудри дыбом. Как пацан, весь в вихрах непокорных.
Она сама понимала, что придирается к Андрею.
– Алечка, – Андрюша вдруг отодвигал диссертацию, подсаживался к ней, – ну виноват я, виноват. Совсем тебя забросил. Но ведь это временно! Ну все, все. На сегодня – кончаем работу, давай сходим куда-нибудь.
Аля пугалась, с ним ей уже никуда не хотелось.
– Господь с тобой, Ширский, работай, пожалуйста, я не в претензии. Просто... Ты все забросил, не только меня... Вот и волосы не расчесываешь...
Она понимала, догадывалась, что это конец истории. И понимала, что такого, как Андрей, наверное, больше не будет... Но, кажется, ничего не могла уже изменить.
«Ну и пусть все остается как сейчас», – решила Аля... Но чувствовала, что совмещать семейную жизнь с романом у нее уже не очень получается. «И как другие живут раздваиваясь?.. Наверное, они просто настоящей любви не испытывали. С рутиной оно ведь совершенно не совместимо».
Конечно, лучше Андрея – по всем объективным показателям – она никогда не встречала. Сильнее, чем его когда-то, – никого не любила. Но теперь, когда его близость не окрыляла, все это стало совершенно недостаточным. «Конечно, с Ширским нормальное, просчитанное будущее... И что? Ведь когда ты испытаешь уже то сумасшествие, все остальное после и пресно и ненужно». Только в «полете» был смысл для нее, только его она хотела отчетливо и постоянно.
Она понимала, что ее новые чувства к Игорю не такие восторженные, как было когда-то с Андреем. Но эти новые были ярче, наряднее, чем те, что она испытывала к Ширскому теперь, – и Аля не способна была от них отказаться.
Наконец она осталась у Былова – важный рубеж был перейден. В тот же вечер Игорь настойчиво предложил ей жить с ним вместе.
– Все, Альбина, – сказал твердо, хотя они и лежали, казалось, совсем обессиленные любовной нагрузкой. – Завтра едем за твоими вещами. А сейчас спим.
«Да, нужно наконец назвать вещи своими именами, – подумала она. – Я больше не люблю Андрея. А раз не люблю – бессмысленно тянуть всю эту ерунду... В конце концов, я никому и ничем не обязана. Ни-ко-му!»
– Нет, Игорь, – Альбина возразила намеренно резко, чтобы сразу определиться в позициях. – Я поеду домой сейчас. И объяснюсь с ним сама, а вещи... Ну, вещи можно забрать и потом.
Несмотря на довольно поздний час, дома она застала своих родителей. «Как же некстати, – подосадовала. – Мне б с Андреем хоть как-то...»
– Аленька, где ж ты ходишь? – мать поцеловала ее особенно чувствительно. – А мы весь вечер у вас, тебя нет и нет...
– Ну, дочь, – воскликнул отец, помогая матери надеть пальто, – не муж у тебя, а клад. Уходим и сыты, и пьяны.
– Да, доча, ты уж цени Андрюшеньку, – сказала мать в своей всегдашней манере – с очаровательной игривостью. – Такого джента не в каждом Лондоне встретишь.
Родители наконец ушли.
Альбина выдохнула и приступила к объяснению.
– Андрюш... – начала, собираясь с мыслями, – ты не хочешь спросить, почему я так поздно?
– Алечка, прости, что-то случилось?.. – забеспокоился Ширский. Он потер лоб, улыбнулся: – Извини, заяц, совсем я к тебе стал невнимателен. Но это временно!
– Да не в том дело. Просто так вышло... Ну, вернее, так все устроено... Ну, в общем, мы не сможем больше жить вместе, – выпалила она, стараясь быть жесткой и не размазывать.
Андрей опустился на диван.
– Ты все решила? – спросил он.
– У меня пока не было времени решать, но я знаю, что это так.
– Алька, я что-то ничего понять не могу. Откуда это? Что происходит?
– Ну так бывает, ты же знаешь... Ну не мне тебе объяснять, сам ведь влюблялся-перевлюблялся!
– Аля, я ничего понять не могу.
– Постарайся, Андрюша, меня понять. Все равно не получится так жить. В общем, я пришла только объясниться и завтра перееду.
Неожиданный звонок в дверь заставил обоих вздрогнуть.
– А это опять мы, – приподнято сообщили вернувшиеся Алины родители. – Сумочку забыли, верните сумочку, дорогие дети...
Из дома утром она забрала немного. За остальным собиралась заехать на днях. Мама позвонила ей на работу:
– Дочь, что случилось?! У вас были такие перевернутые лица, когда мы вчера вернулись... Слушай, давай пообедаем вместе, ты мне все расскажешь.
«А и пусть, – подумала Альбина, – и расскажу. Пусть уж всё сразу, одним махом. А то потом труднее будет отбиваться».
В маленьком кафе, где они и раньше встречались иногда за ланчем, Аля с матерью сидели у окна. Альбина рассеянно смотрела на улицу, ей хотелось поскорее обрубить все концы и начать новую жизнь с Быловым. Пусть на время. Да даже точно не на вечно, практика показывает... Но обязательно с той счастливой песней в душе, которая одна только и была ей нужна.
– Ну и что же, ты уж больше не любишь Андрея? – грустно и растерянно спрашивала мама.
– Не знаю. Может, что-то еще и осталось. Так тем более самое время расстаться.
– Но зачем? Сколько можно расставаться?
– Я не собираюсь сидеть и ждать, пока все станет окончательно плохо.
– Да ты хоть понимаешь, Аля, что такими мужчинами, как Андрей, не бросаются?
– Мам, я все понимаю. Но пойми и ты меня: потерять мужа я не боюсь. А вот страх остаться без любви чувствую отчетливо. Постарайся понять: мне сейчас хорошо НЕ с Андреем. И ты прими это как есть. Потому что я ничего не могу с этим поделать.
Ей действительно было хорошо. Иногда только жутковато. Но это оттого, что все вокруг отчаянно запугивали. Вот и родители недовольны разрывом. Только главное ведь – понимать, чего ты хочешь. И жить соответственно.
«Ну разве виновата я, что чувству срок не долог? – сама перед собой оправдывалась Аля. – А реанимировать его – все равно что бороться за долгую жизнь розы в вазе. Каждый день ты ее опрыскиваешь, каждую ночь она в ванной плавает, сахарок ей в водичку кидаешь, аспиринчик – еще денек, еще один... Зачем? Все равно только наблюдаешь ее умирание».
Сразу после работы они с Быловым отправились за покупками, предстояло обзавестись самым необходимым. Подъехали к какому-то магазинчику и нос к носу столкнулись с первым Алиным мужем. «Господи! – про себя воскликнула Альбина, оглядывая некогда любимого ею подполковника с невольным недоумением. – Ну точно любовь приходит от стрелы Амура. Как она была прекрасна! А объект, как теперь вижу, попался совершенно случайный. Другое дело Ширский – но вот и с ним все прошло... Закон жизни...»
– Никак снова смена состава? – весело изумился бывший муж. – А говорили, у тебя серьезно.
– Было – куда серьезнее.
– Ай-яй-яй, – запричитал бывший, – ай-яй-яй! Была любовь – и вот поди ж ты! – кивал он с фальшивым сочувствием.
– Ну видишь, как ты все хорошо понимаешь, лапа, – улыбнулась Аля. – Вот такое вот биение жизни.
– О как! Бурное оно у тебя.
– Завидуй молча.
– И не жалко?
– Чего же?
– Того же!
– Чего жалеть? Вчерашним обедом сыт не будешь.
– Фу! Как приземленно!
– Ну как-то так, да... Хотя причины приземленности самые возвышенные: летать хочется.
– Ну, летай, птичка, летай, пока крылья носят, – пожелал экс-супруг и, послав воздушный поцелуй, отправился восвояси.
– А знаешь, Игорь, я сейчас заберу все свои вещи – и закончу там все с Андреем сегодня же, – задумчиво сказала Аля. – Подвези меня к моей машине, я съезжу к Ширскому и потом вернусь к тебе.
– Поедем вместе, – предложил было Игорь.
– Поеду одна, – решила Аля.
...Разговор с Андреем не получался коротким. Але было тяжелее, чем она думала. Ее мучила жалость к нему и еще что-то, когда она на него смотрела.
– Я же не виновата, Андрюша, что у меня нет уже той любви к тебе, что она куда-то ушла.
– Заяц, чтобы сохранить любовь, нужно ведь трудиться. Это тяжелая работа. Но не мы ее придумали.
– Знаешь, для меня все, что является работой, в принципе не может быть любовью... – Она помолчала. – И вообще, может, не зря Толстой говорил, что всякое рассуждение о любви убивает любовь... Ну не могу я иначе, понимаешь? Мне нужно все время жить на пике ощущений, иначе не могу. Нужно купаться в счастье, все время чувствовать его остроту. А без этого ничего не надо. И другого счастья, кроме пикового, знать не хочу...
– Аля, это же иллюзия...
– Да понимаю я все, Андрюш, я ж ведь тоже все-таки медик, понимаю, что эта пиковость – вопрос биохимии, вопрос времени... Так я же и знаю, на что иду: отношения у меня никогда не будут долгими – пусть. Надежность в любви вообще не для меня, я ее не требую и не ожидаю – я просто не способна оценить этой популярной добродетели. И сама ничего такого обещать не могу.
– Никогда не думал, Алька, что наша любовь исчерпает себя этой первой фазой... самой бессознательной... Я-то ведь готов был и к потерям, и к жертвам... готов к терпению, к компромиссам. И все для того, чтобы удержать любовь. Как я ее понимаю. Но, оказывается... ты просто не можешь любить – я не знал... Биохимия – слишком мало для любви... Думал, вместе будем... всегда... Почему ты такая?
– Не знаю. Но другой и быть не хочу.
– Все это плохо кончится, Люша, – сказал он грустно. А ее передернуло от интимности этого имени.
– Там видно будет, – возразила хмуро. – А сейчас отпусти меня.
– Аль, нам ведь хорошо было вместе, страшно этим бросаться.
– Вот именно – было... Мне уже так с тобой не будет, Андрюша, я себя знаю. Ты прости, но я не могу ничего переделать. Когда пик проходит – я уже не вижу смысла.
– Но если все время гоняться только за остротой переживаний, в конце концов все в жизни покажется бессмысленным, и острота перестанет приходить вообще! Это же внешняя зависимость, ты загоняешь себя в тупик, ты это понимаешь? Нужно изнутри обновлять отношения, их нужно строить, Аля! Формировать способность к сохранению духовной, физической, энергетической связи... Ты потом просто перестанешь чувствовать, вообще. Ведь чувствительный аппарат надо настраивать. Господи, но что ж я тебе объясняю! Никогда не думал, что так будет... понять тебя не могу...
Она вздохнула и помолчала.
– Все так, – сказала, вздохнув. – Я даже понимаю, что лучше тебя вряд ли кто-то и будет у меня. До сих пор, во всяком случае, не было... Только ничего не могу с собой поделать.
– Не теряет тот, кто бережет, Аля. А так – так ты можешь потерять все. Подумай, что чего стоит. Менять стимулы до бесконечности... Но проблема выбора партнера с годами будет вставать все очевиднее, это же ясно... Ты... ты разрушишь себя, Аля, – добавил безнадежно, понимая, что в эту минуту она не слышит его и не услышит.
– Я все понимаю, Андрюша, – вздохнула Альбина устало. – Но иначе все равно не получится.
Дверь за ней закрылась. Андрей еще долго сидел в оцепенении. Утешала только мысль, связанная с Наташей, с бывшей женой. Все справедливо, все правильно: я бросил – меня бросили... «Она – не вернется... не вернется. И что у меня есть? Есть работа... друзья...» – те усилия, с которыми он пытался нащупать почву под ногами, причиняли ему боль. Но он пытался, не желая поддаться беде даже на минуту. «Работа. Работы много, нужно время... Все равно нужно время! И... женщины – они всегда найдутся... В конце концов все будет хорошо».
А Аля летела к Былову, и ей-то уже было хорошо! Неслась легкими шагами, счастье переполняло ее. «В конце концов, – отмахивалась она от смутно пробивавшихся, слабых импульсов вины и страха, – никому я ничего не должна! Ни-ко-му! В конце концов, почему нужно смолоду готовиться к старости? В детстве же не готовилась к юности, а жила и радовалась жизни. Я и тогда упивалась счастьем, пришла юность – и принесла новое счастье, сама собой, без всякой подготовки. Главное знать, чего хочешь; а лучше начала любви – ничего нет! И пусть когда-то все это кончится... Зачем загадывать... Ну, пусть... Зато уж будет что вспомнить! Главное – знать, что ни одного мгновения не упущено!»
Она подбежала к машине, сияя внутри и снаружи. Неизвестно откуда взявшийся большой пес с облезлой спиной и сиплым, сорванным от привычного лая, психопатически злобным голосом кинулся к ней. От неожиданности Альбина вскрикнула, уронив ключи. Собака метнулась к ее ногам, схватила за брючину джинсов. Альбина пришла в себя, топнула кроссовкой, собачья морда мотнулась, выпустив ткань.
– Сидеть, – выкрикнула Альбина твердо и громко. И тем же тоном добавила: – Нормальная собака – а ведешь себя как свинья! Прочь! Пошла прочь.
Пес отшатнулся, рыча. Не отводя от него взгляда, Альбина быстро нагнулась за ключами.
– Прочь пошла! – еще раз строго и громко крикнула.
Пес отступил, но все поглядывал на Альбину и все порыкивал.
– Сидеть! – на всякий случай рявкнула снова Аля. Открыла дверь и оказалась наконец в машине.
Она опять взглянула на собаку – та уже семенила вдоль дома. Клочковатая шерсть и розоватая плешь на спине выглядели ужасно.
Заводя машину, Альбина заметила, что руки у нее дрожат. И ноги дрожали. Но чувствовала она не страх, а отвращение. А еще апатию. Только что была так счастлива – и вот. Ей не хотелось ехать к Былову. И не хотелось возвращаться к Ширскому. Пожалуй, впервые в жизни она уткнулась в вопрос: зачем всё? И еще в один – а может, в тот же, но с другой стороны: какая разница?
Возможно, это было первое предчувствие будущего опустошения. Или просто нервы растрепались в схватке с собакой.
Альбина потихоньку тронулась с места, стараясь собраться. И поехала туда, куда и собиралась, решив для начала ничего не решать.