Пролог
Пролог
С каждым днем он все больше и больше убеждался в том, что не сможет стать семьянином. Ему казался невозможным тот факт, что когда-то он станет отцом и любящим мужем. Не потому что у Эмина все было плохо с девушками и он «чайлдфри», как сейчас модно говорить. Наоборот, Эмин очень любил детей и считал, что они одни из немногих невинных наземных существ. Да, называть их «существами» грубо и некорректно, тем более в наше время, но сейчас в его голову не приходило ничего другого, а он был временами спонтанным человеком. За многими чадами родных Эмина частично ухаживал он сам и те выросли на его глазах. Так что с детьми все было хорошо.
С девушками так же, он часто с ними знакомился, но в последнее время его они не очень-то интересовали. Иногда они просто гуляли, обнимались, иногда бывало что-то большее. Но они не становились его девушками на долгое время. Эмин с ними просто флиртовал. И сейчас очень часто они сами с ним знакомились под каким-то предлогом, особенно когда узнавали, что он эрудирован и знает многое как о художественной литературе, так и о философии, искусстве и музыке, как классической, так и современной. Со времен Достоевского почти ничего не изменилось.
С чего вдруг на него нахлынули такие мысли было не понятно. Он сидел на втором этаже кафетерия, находящейся в бакинском книжном центре и смотрел на людей, которые спешили по своим делам в эту дождливую пасмурную погоду. С окна был виден не весь сад Хагани, а определенная его часть. Большую часть вида из окна заполняли машины, припаркованные под знаком, запрещающим не только парковку, но и даже остановку возле сада. Но Эмина не интересовали эти машины, ведь он был обычным студентом, а не вышедшим на охоту гаишником с большим животом и почти пустым кошельком. Хотя, разве у студентов когда-то кошелек бывает хоть на половину полон?
Его больше интересовали люди, которые большими быстрыми шагами ходили в разные стороны. Некоторые были под зонтом и поэтому шли не спеша, как бы наслаждаясь пасмурной погодой, другие прикрывались от дождя сумками, книгами или же курткой, остальные же промокли до ниточки и просто смирившись, шли обычной походкой.
Интересно, о чем они думают? Какие у них проблемы в жизни? Много ли их и в силах ли эти люди решить свои проблемы? - думал он, стараясь рассмотреть лица каждого из них.
Бóльшая часть этих людей спешила в метро, чтобы поскорее добраться до дома. Рабочий день у многих закончился.
Молодая девушка лет двадцати, на которой было коричневое пальто и милая черная шапочка, вышла из магазина, прихватив с собой колу и чипсы и поспешила к себе на съемную квартиру, которую она делила с другими студентками, посмотреть вместе новую серию «Ходячих мертвецов» или же «Американской истории ужасов».
На другой стороне улицы, девушка, наивно пытавшаяся укрыться от дождя тонкой маленькой папкой, заметив свою подругу издалека, поскорее перешла дорогу и буквально забыв, что идет дождь, обняла подругу, поцеловала в обе ее румяные щеки и поспешила с ней в кафе, куда они и договаривались сходить.
Эмин с таким интересом наблюдал за ними, что не заметил того, как к нему подошла Гюнай, по пути пытаясь размотать шарф как бинтовую повязку с глаз после операции.
- Опять о чем-то думаешь? - сказала она. - О своем любимом философе?
- Да так, ерунда. - ответил Эмин. - Просто мне нравится пить кофе и смотреть в окно, когда не читаю, наблюдая за людьми, особенно в дождливую погоду, когда все куда-то спешат.
- Понимаю, сама иногда так делаю. В такие моменты тебе кажется, что ты выше них, сильнее, умнее, лучше. Как бы эгоистично это не звучало, но они тебе кажутся маленькими людишками, у которых пустые проблемы, да и вообще пустая жизнь. Каждый раз, когда я так делаю, с одной стороны считаю себя богиней, с другой - уродиной. Не знаю даже причем тут это. - закончила Гюнай с серьезным грустным лицом и вдруг улыбнулась: - скажи, что ты на этот раз читаешь?
На столе лежала толстая книга в синей обложке. Под названием «Малое собрание сочинений. Фридрих Ницше.» была фотография усатого мужчины, задумчиво и гордо смотрящего в сторону. Книга почти до половины была в разноцветных закладках красного, желтого, синего и зеленого цветов. Если бы кто-то взял книгу в руки и начал ее листать, то с легкостью смог бы заметить, что бóльшая часть прочитанного была обведена маркером, которая показывала то, как внимательно и вдумчиво читалась эта книга.
— «Так говорил Заратустра». — ответил Эмин. — Одна из сложнейших книг, которые я когда-либо читал.
— Одна из сложнейших? Я думала, он твой самый любимый из писателей и философов.
— Один из самых любимых. — уточнил он. — есть еще Стивен Кинг и, конечно же, Достоевский. Если Кинг является великолепным мотиватором и писателем в жанре ужасы, и не только, чьи книги читаешь с большим удовольствием, то Достоевский — это совсем другой человек. Это великолепная личность, которая хватает тебя за горло, прижимает к стенке и душит тебя своим реализмом, экзистенциализмом и персонализмом, но тебе при этом не плохо, а наоборот, ты как мазохист, наслаждаешься этим унижением и критикой.
— Да, возможно. Достоевского тоже сложно читать. Помню как мы проходили в школе его «Преступление и наказание». Весь класс спал и не слушал учительницу, хотя она говорила, что это очень важное и нужное произведение. Школьникам сложно, скучно и не нужно читать такие книги. Я считаю, что в школьные годы лучше читать Уэллса, Харпера Ли, Брэдбери и подобных им писателей.
Гюнай уже сняла пальто, повесила его на спинку кресла, поставила свой шарф на подлокотник и села напротив Эмина. Она была весьма милой девушкой, хотя сама себя такой не считала. Черные прямые волосы, красивые черные глаза и стройное и одновременно худое тело. На ней были черные брюки и красная клетчатая рубашка. Она посмотрела вниз на официанта и быстренько подняла свой указательный палец, чтобы позвать его. Он кивнул и пошел в сторону стойки, чтобы взять меню.
— Всему свое время. Многие наши учителя объясняют такие сложные произведения как-то не так. Помню, когда я учился в девятом классе, нам на лето дали список книг, где была «Божественная комедия» Данте. В то время я еле-еле смог дочитать «Ад» и забросил книгу. Я все еще ясно помню, что тогда подумал, что Данте написал какую-то туфту, которую и сам не понял, что эта книга ненужная и скучная, да и вообще Данте тупой. Прочитав в конце прошлого года уже всю «Божественную комедию», я понял, что тупым тогда был я. Дело в том, что я сейчас, в свои девятнадцать лет, понял чуть больше половины этой поэмы.
Этот разговор мог бы длиться часами и даже днями. Было еще и много других тем для беседы. Они могли бы побеседовать о людях из их вузов, которые были полными лицемерами и ублюдками (особенно Эмин мог бы многое рассказать, ибо он видел в разы больше плохого, чем Гюнай), можно было бы поговорить об изучении других языков или же просто о том, что новая пепси с лаймом вкуснее, чем с вишней.
Можно было бы найти еще одну тему, если бы кто-то из них был хоть чуточку смелее — тему их личных отношений друг к другу. Они нравились друг-другу, но не могли говорить об этом открыто. Гюнай как-то попыталась поговорить с ним на эту тему, даже как-то мимолетно, как бы в шутку сказала Эмину, что он ей нравится, на что Эмин тоже в шутливом тоне ответил, что ей всего семнадцать лет и, возможно, через года два-три, она найдет другого, более симпатичного и хорошего парня для себя, позабыв его. Но в душе Эмин знал, что скучал по ней, когда ее долго не бывало рядом или же когда она долго не отвечала на сообщения в мессенджерах. Она грела его душу одним присутствием и улыбкой, как вкусный горячий кофе в холодную погоду. Частенько он думал о ней перед сном, но эти мысли и фантазии не несли в себе ни капельку пошлости. Он думал о том, как обнимает Гюнай и гладит ее красивые черные волосы. Этим он хочет показать ей, что она всегда может ему довериться, что он никогда не оставит ее одну и всегда постарается помочь во всем, что он всегда с ней. Но с другой стороны Эмин думал, что если они с Гюнай станут парой, то между ними сломается что-то очень хрупкое. Став парой, они не смогут быть такими откровенными друг-другу, какие они сейчас и это огорчало его больше всего. В некоторых случаях девушки скрывают от своих парней больше, чем от близких друзей, он это знал по своему опыту.
— Добро пожаловать. Вот меню, позовите, когда что-нибудь выберете. — неожиданно сказал официант, внезапно появившийся возле них и отдал красное потрепанное меню с надписью «Самый вкусный кофе! Выбирай любой!» Гюнай.
— Не стоит ждать, принесите мне, пожалуйста, горячий шоколад. — сказала она, осчастливив официанта своей улыбкой.
— Хорошо. А вы желаете что-то, муэллим? — спросил он у Эмина.
Эмин улыбнулся, вежливо покачал головой и сказал, что этого достаточно, после чего официант оставил их, взял меню и спустился вниз.
— Хмм, муэллим.. - задумчиво повторил Эмин, как будто пробуя это слово на вкус, облокотился об стол и стал задумчиво смотреть в окно, - учитель.. наставник.. раньше это слово имело очень большое значение, а сейчас им называют абсолютно всех, кого не знают. В знак уважения, конечно же, но что с того? Сейчас «муэллим» и профессор по ядерной физике, и продавец морепродуктов. Времена меняются.
Гюнай на мгновение нахмурилась, ибо не поняла, улыбнуться ей или нет, реагируя на это, но потом увидела задумчивое лицо Эмина и решила вообще ничего не делать. Эмин посмотрел на нее, увидел ее нерешительность, улыбнулся, то ли своим глупым мыслям, то ли ее нерешительности и сказал:
— Слушай, я хочу у тебя кое-что спросить.
— Что? Что-то случилось?
— Да нет, не совсем.. то есть.. ничего не случилось, все нормально. Я просто хочу узнать от тебя кое-что, мне просто интересно.
— Ну, давай. - смущенно произнесла она, все еще не понимая, что происходит.
— Да ладно, успокойся, - попытался успокоить ее Эмин и снова улыбнулся, чтобы снять неожиданное напряжение в воздухе, - просто хочу узнать, интересно вдруг стало, чего же больше всего ты боишься?
— Эм, что? - спросила она, будто не расслышала вопрос. У нее неожиданно вырвался короткий смешок, очень похожий на смешок школьницы, которая не готовилась на контрольную работу по математике, но неожиданно для себя получила пять с минусом. Смешок-грешок, как любила говорить ее бабушка.
— Чего ты боишься? - повторил он, посмотрев ей в глаза.
— Нуу.. не знаю даже, много чего, наверное. Боюсь потерять родителей и близких мне людей, боюсь всяких насекомых вроде тараканов и пауков, - она на миг задумалась - скорее не боюсь, просто они мне противны, боюсь боли, а еще боюсь срезаться в этом семестре по «Истории Азербайджана».
— Срезаться? - вдруг небрежно хохотнул Эмин, - срезаться? По «Истории Азербайджана»? По какому-то предмету в университете? Серьезно? - он сперва саркастически усмехнулся, потом откинулся на спинку стула и начал смеяться. Смеялся он искренно, как только что услышавший хороший, но пошлый анекдот мальчик.
— Но.. но ведь.. ты же не понимаешь.. это очень сложный предмет для меня.. я совсем не разбираюсь в истории, а наш преподаватель очень жестокий, ставит всем по три-четыре балла.. - стыдливо сказала Гюнай в свое оправдание, начиная понимать, что срезаться по какому-то предмету в университете не является такой уж важной проблемой. С другой стороны, ведь в Азербайджане все по-другому. В Азербайджане нет бесплатной пересдачи, как в других странах. Да в том же Бакинском филиале МГУ можно бесплатно пересдать экзамен, даже дважды, но в других, государственных университетах Азербайджана ты должен сперва заплатить определенную сумму, после чего тебя пускают на пересдачу. Это во-первых. А во-вторых, нельзя было прийти домой и спокойно сказать, что у тебя срез по какому-то предмету, ибо родители только и делают, что ждут от тебя хороших оценок. Нельзя было их разочаровывать, ибо потом это могло бы выйти себе дороже.
— Сложный.. предмет.. - он еле успокаивался от внезапно нахлынувшего на него приступа смеха, - какой еще сложный предмет? Дорогая моя, ты всего лишь на первом курсе, и если тебе какая-то «История Азербайджана» кажется сложным предметом, то спешу тебя разочаровать, потому что все сложное только впереди, все сложное начнется со второго семестра второго курса, когда вы основательно начнете проходить предметы по специальности. Знаешь почему мне стало так смешно? Потому что я тоже проходил через это. На первом курсе мы проходили «Прикладную физику» и мы все в группе боялись, что преподаватель нас срежет. Но когда мы начали проходить на третьем курсе «Радиоприемные, радиопередающие и антенные устройства» с курсовой, мы поняли, что «Прикладная физика» была всего лишь алфавитом.
— Ну ладно, умник, - нахмурившись сказала она и в ее голосе чувствовались нотки обиды - скажи мне, чего же боишься ты сам?
— Я боюсь превратиться в пыль. – без раздумий сказал он, - да, именно так. В пыль. Боюсь пропасть лет через пятьдесят-шестьдесят, а может и раньше, пропасть навсегда и забыться. Вот, точно, это слово описывает мое чувство как надо: забыться. Я боюсь забыться, и боюсь этого в разы больше, чем того, что я потеряю своих родителей и близких, потому что знаю, что рано или поздно потеряю их, хоть и отрицаю это. Это от меня не зависит, а вот забыться или нет, зависит от меня. Я хочу оставить свой след в истории. Не в том смысле, что хочу стать новым Иисусом или, наоборот, Гитлером, просто хочу, чтобы хоть кто-то в будущем помнил меня. Я буду доволен в раю или в аду, если, конечно, они есть, если хоть один человек лет через пятьдесят-сто будет меня помнить, будет знать меня, вспоминать меня. И, знаешь, я вижу много плохого в жизни. Я провел свои девятнадцать лет как-то не так, меня окружали и окружают много плохих людей, много подлых, злых, потерявших себя людей. Да, есть и прекрасные люди, без которых жизнь не имела бы смысла, но я каждый день вижу больше лицемеров, чем хороших людей. Такие алчные люди везде, они окружают нас, они управляют нами. Я хочу рассказать о них, я хочу рассказать о всем хорошем и плохом. Я хочу написать книгу, чтобы остаться в истории.