Пустая книга

I

Через сорок минут Эмин был уже во дворе здания, в котором жили его тети и бабушка, проживающая свои последние часы в этом мире. Он поднялся на шестой этаж на лифте, который как минимум был в два раза старше него и все сильнее трещал и качался с каждым пройденным этажом.

Дверь ему открыла старшая тетя, которую звали Айнур. Зайдя внутрь, он увидел много пар обуви, что означало, что гостей сегодня у них предостаточно. Квартира состояла из коридора, спальни, гостевой, кухни и туалета с ванной. Слева от входной двери была спальня, где лежала на кровати его бабушка. Справа была гостевая и кухня. Из гостевой слышались несколько мужских голосов, спорно обсуждающих какую-то тему. Вдруг все дружно посмеялись над какой-то шуткой. Эмин не расслышал и решил зайти сперва к бабушке.

Зайдя в комнату после тети, открывшей ей дверь, он увидел кровать его бабушки. Постель застелили сегодня, это нетрудно было заметить по белой крахмаленной простыне. Под головой бабушки были две большие розовые подушки, а саму бабушку укутали в одеяло, на котором красовались пышные белые и красные розы. Она лежала так, что казалось, будто голова откинута назад, но две большие подушки под головой старались держать ее прямо. Рот был открыт, губы были почти такого же цвета, как и сама морщинистая кожа. Дышать ей было трудно, при каждом вдохе слышался хрип, заставляющий подумать, что легкие этого человека впитывают в себя кислород в последний раз. Пустой стеклянный взгляд был устремлен в потолок, и если бы глаза не казались такими стеклянными и пустыми, можно было бы сравнить это со взглядом туриста, посетившего Сикстинскую капеллу и рассматривающего великолепные работы на потолке. Руки ее были вытянуты над одеялом. На каждой высохшей от старости и морщинистой руке были несколько золотых колец. Некоторые из них были бриллиантовыми, другие с сапфиром. На шее висело обычное золотое колье. Эмин знал, что все это дело рук ее дочерей, ибо он был уверен, что сама бабушка не стала бы их надевать, зная, что ей они больше ни к чему.

В комнате кроме нее находились его мать и две тети. Мать сидела на кровати, которая была рядом с бабушкиной. В руках у нее был маленьких платочек, тоже со цветочками, а именно: ландышами и одуванчиками. Глаза ее были красные и мокрые, как и ее платочек.

Старшая тетя Айнур, которой уже в следующем году должно было исполниться семьдесят пять, сидела на стуле, облокотившись на спинку кровати, на которой лежала ее мать. На голове у нее была красная бандана с белыми узорами бута, скрывающая ее седые и лысеющие волосы. Морщинистое лицо казалось грустным, но также в нем чувствовалось горечь от осознания неизбежного. Этой женщине, которой было почти семьдесят пять, и у которой был какой-никакой жизненный опыт, может даже огромный, о котором не знал Эмин, было ясно, что это последние дни, может даже часы или минуты жизни ее девяносто шести летней матери. Она осознавала то, что скоро потеряет ее, свою мать, за которой она со своей сестрой ухаживала последние пять лет, хотя, казалось бы, у нее был такой возраст, что она сама нуждалась в уходе. Но на этом лице, окутанном горечью и грустью, не было ни капли слезинки, которая могла бы раскрыть все ее чувства. Она смотрела на хрипящую мать и думала о том, что могло бы быть неизвестно даже самому господу богу.

Ее сестра, которую звали Наргиз, вторая тетя Эмина, находящаяся в комнате, стояла возле окна, спиной к ним и смотрела на ребят, которые играли в футбол на улице, несмотря на пасмурную погоду. Кто-то забил мяч в ворота и послышались крики празднования забитого мяча. «Гоол!» - крикнули несколько детских голосов и подбежали с поднятыми руками к забившему этот гол мальчику, чтобы отпраздновать вместе. Наргиз смотрела на них с мокрыми и покрасневшими от слез глазами. Она закрыла веки и опустила голову в тот самый момент, когда мальчик на улице взял мяч и подбежал к центру поля, чтобы заново начать игру и поскорее попытаться забить ответный мяч, пока мама его не позвала домой. Две кристально чистые слезинки покатились с уголков ее глаз, оставляя две мокрые полоски на щеках. Эмин этого не увидел, он всего лишь услышал тихий всхлип и заметил подрагивание ее плеч, после чего ему стало ясно, что она плачет. Наргиз недавно исполнилось шестьдесят и она так же, как и Айнур, не была замужем. Несмотря на то, что она была в возрасте, Наргиз не любила, когда ее племянники и племянницы звали ее тетей. Она хмурилась, когда слыхала это скверное по мнению ее души слово от них и говорила, что она им не тетя. Она чуть ли не требовала, чтобы ее звали просто Наргиз. Она была не полной, но и не худой женщиной с недлинными волосами и любила ходить дома в одних лосьинах, не стесняясь даже своих братьев, не то чтобы представителей мужского пола молодого поколения. Но сегодня на ней были джинсы и теплая шерстяная кофта.

Увидев все это, Эмин вдруг осознал, что атмосфера в комнате ему очень сильно напоминает картину Дмитрия Белюкина «Смерть Пушкина», где было изображено почти все то, что он видел перед собой. Только вместо Пушкина, на кровати в этой комнате лежала его бабушка, а вместо книжных полок были пустые белые стены.

- Заходи, родной, поздоровайся с бабушкой. – сказала тетя Айнур, подвела губы к уху бабушки и произнесла громко, даже крича: ЭТО ЭМИН, ДИТЯ ТВОЕГО ЛЮБИМОГО СЫНА, НАШ ОТЕЦ.. ТОЧНЕЕ.. ВСЕ, ЧТО ОСТАЛОСЬ ОТ НАШЕГО ОТЦА, ВЕДЬ ЭМИН НОСИТ ИМЯ ТВОЕГО МУЖА. ОН ПРИЕХАЛ ТЕБЯ НАВЕСТИТЬ. ЕЛЕ ОТПРОСИЛСЯ ИЗ УНИВЕРСИТЕТА, УЧИТСЯ ЦЕЛЫМИ ДНЯМИ, ПОЭТОМУ НЕ МОЖЕТ ЧАСТО ПРИЕЗЖАТЬ.

Конечно, Эмин уловил язвительность в ее словах, но промолчал. А так громко она это сказала, потому что бабушка была глуха на обе уши, а виной этому было то, как в последствии сама говорила, что она всю свою жизнь пила ледяную воду, даже зимой, в холодную погоду. Она так сильно любила ледяную воду, как Эмин любил газировки, а газировку он пил каждый день. Но насколько правдивыми были эти высказывания бабушки, Эмин не знал.

Бабушка, до этого времени продолжающая смотреть в потолок своими пустыми глазами, опустила свой взгляд на Эмина и начала любопытно разглядывать его.

Он улыбнулся. Бабушка кивнула в знак того, что помнит кто он или только что вспомнила, подняла свои руки ладонями вверх и чуть сжала плечи. Эмин подумал, что этим она хотела сказать, что такова судьба, настал ее час и уже ничего не изменить.

Он расстегнул пальто, подошел к кровати бабушки, наклонился и поцеловал ее в лоб. Эмин почувствовал холод на губах и ему показалось, что он только что поцеловал рыбу: форель, лосося или что-то еще, но только не свою бабушку. Не бабушку, которая всего-то несколько лет назад скрытно давала ему деньги на колу и чипсы, а иногда даже на одежду. Не бабушку, которая всегда любила руководить всем сама, всегда была на коне, делала все так, как сама считала правильным и нужным. Не бабушку, которая никогда бы в жизни не подумала о том, что все закончится так, что она будет прикована к кровати и именно тот внук, который не самый любимый у нее, несмотря на то, что носит имя его мужа, увидит ее глаза, понимающие неизбежность происходящего сейчас, в последний раз перед тем, как она навечно закроет их и покинет этот мир.

Неизбежность, вот что самое тяжелое. Неизбежность смерти. Сама смерть не так страшна как ее неизбежность. Каждый человек думает о том, что есть много чего, что он не сможет сделать до смерти, особенно если он понимает, что осталось совсем мало времени. Кто-то хочет прыгнуть с парашютом, кто-то – научиться ездить верхом, третий желает побыть в Лондоне, Париже или Нью-Йорке. Список желаний бесконечен и все сделать человек не в силе, это уж точно. И та, которая лежит на кровати перед Эмином, тоже ожидает свою смерть. И что же она чувствует? Страх? Негодование? Возмущение? Принятие? Что может чувствовать его бабушка, прожившая девяносто шесть лет, пять из которых пролежала в постели? Хочет ли она уйти? Принимает ли она смерть как должное и ждет ли ее или она просит у какого-то высшего существа, в реальность которого она верит, еще немного времени, еще чуть-чуть, чтобы в последний раз увидеть весну, лето или следующую осень? Чтобы в последний раз увидеть правнучку, которая живет в Москве и приедет в Баку только летом? Может она желает в последний раз почувствовать холод тающего во рту мороженого в жаркий летний день? Или увидеть цветущую яблоню в конце мая?

Все эти догадки ни к чему Эмина не привели. Сама попытка понимания человека, который находится при смерти, является попаданием пальцем в небо, ибо на этот вопрос не могли найти ответы даже великие философы-экзистенциалисты, а обычный студент тут тем более бессилен. Каждый человек воспринимает это по-разному. Некоторые принимают смерть, независимо от того, верующие они или нет, ибо первые думают о боге, о высшем существе, которое ждет их на небесах, в Раю. Почему в Раю? Потому что почти никто не считает себя человеком, заслужившим Ад, и не важно, что он сделал за всю свою жизнь, тем более если он при смерти. Вторые считают Рай и Ад лишь утопией, которая дает лишь надежду и заставляет иметь моральные ценности, больше ничего. Они, напротив, считают, что нет ничего после смерти, лишь пустота.

Так кому же легче?

На этот вопрос у Эмина не было ответа и все это так неожиданно нахлынуло на него, что он, не подумав, громко ляпнул:

- КАК ДЕЛА, БАБУШКА?

И сразу же осознал, что ляпнул что-то глупое, но было уже поздно. Бабушка на секунду посмотрела на Эмина, как бы спрашивая: «а ты сам как думаешь?» и снова устремила взгляд в потолок, медленно открывая и закрывая свой рот. То ли она что-то хотела сказать, то ли у нее горло пересохло и она хотела пить.

Эмин нахмурился и поднимаясь, корил себя за сказанное. Почему он это сказал? И почему он сравнил у себя в голове бабушку с какой-то рыбой? Что за глупое сравнение? Разве хороший внук может о таком подумать?

- Не видишь как у нее дела? – неожиданно для Эмина, сказала Наргиз.

Эмин посмотрел в ее мокрые и покрасневшие, но с презрением на него смотрящие глаза и снова промолчал, но она продолжила:

- Как сейчас могут быть у нее дела? Она же умира.. – она не договорила, поднесла платок к носу и снова начала рыдать.

- Да перестань ты уже, - сказала Айнур, - только Бог знает когда она умрет, ты уже три дня как рыдаешь, а она все жива, слава Богу, иногда даже говорит что-то, может даже протянет еще несколько дней, думаю, два-три, так что перестань. Чему печалиться-то? Она прожила насыщенную жизнь и сейчас, в конце ее жизненного пути, почти все ее дети рядом. Дай Бог здоровья и тем, кто смог прийти, и тем, кто не смог. Она увидела внуков и правнуков и их, слава Богу, так много, что даже имена всех никак не запомнишь. И, самое главное, что важно для любого родителя, все ее дети живы, она не увидела смерти ни одного из них и слава Богу. Так что перестань плакать, как бы это плохо не звучало, с одной стороны мы должны радова.. – она остановилась, посмотрела на свою мать, сглотнула и снова продолжила, - мы должны радоваться, что ее мучения подходят к концу, она уже пять лет как прикована к кровати и для такой бойкой женщины, которой она была, это очень тяжело.

Эмин уважительно отнесся к этой маленькой речи его тети, но ее сестра, кажется, была против.

- Да какие, к черту, дети?! – чуть не кричала Наргиз, - о каких детей ты говоришь?! Это я, я, и снова я (она эмоционально тыкала указательным пальцем себе в грудь) все делала ради нее и никто из ее сыновей не имеет права говорить, что они что-то сделали ради своей матери! То, что они иногда отправляли какие-то копейки (а Эмин не понаслышке знал, что эти «никчемные сыновья», в число которых входил и его отец, который теперь был самым нищим и больным среди всех сыновей, каждый месяц им давали до пятисот долларов и делали всякие покупки домой, начиная с мяса и заканчивая «московскими» конфетами, а также отдельно покупали определенную часть ее лекарств) не значит, что они как-то ухаживали за родной матерью! Это я мыла ее, перетаскивала от одной кровати к другой, кормила, стирала как постель, так и бельё и одежду и водила в туалет! И после всего того, что я сделала, эти никчемные сынишки имеют право говорить, что они как-то ухаживали за матерью?! Да ни в коем случае!

- Наргиз, пожалуйста, успокойся – спокойным голосом сказала Айнур, - на кухне есть валерьянка, пойди выпей, она тебя успокоит, только не надо в такое время при ней так себя вести, прошу.

Наргиз махнула сестре рукой так, как махают, чтобы избавиться от надоедливого комара или мухи, а потом вытерла нос рукавом кофты, забыв о платке, который был в другой руке и медленно прошла мимо постели своей матери и в этот момент послышался хриплый голос больной женщины:

- Айнур, что она говорит? Чего хочет? – сказала она, подняв глаза и посмотрев на Айнур.

До того как Айнур успела вымолвить хоть словечко, Наргиз повернулась к матери и громким плачевным голосом сказала:

- ГОВОРЮ, ЧТО ЭТО Я, ТО ЕСТЬ, МЫ С АЙНУР УХАЖИВАЛИ ЗА ТОБОЙ, ДОРОГАЯ МАМУЛЯ. – она опять всхлипнула, но продолжила – МЫ ТЕБЯ ЛЮБИЛИ И ЛЮБИМ В РАЗЫ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ВСЕ ТВОИ ОСТАЛЬНЫЕ ДЕТИ ВМЕСТЕ ВЗЯТЫЕ. ЭТО МЫ С ТОБОЙ ВСЕ ЭТИ ГОДЫ, ТАК ЧТО ПУСТЬ НИКТО НЕ СМЕЕТ ГОВОРИТЬ, ЧТО ХОТЬ КТО-ТО ЛЮБИТ ТЕБЯ БОЛЬШЕ, ЧЕМ МЫ, ЧЕМ Я, ХОРОШО, МАМУЛЯ?

Бабушка посмотрела на Наргиз чуть сузив глаза и несколько секунд не двигалась, как бы переваривая или не понимая того, что ей сказала дочь, а потом кивнула, соглашаясь со словами дочери:

- Правда.. правда. – сказала она и опять устремила свой взгляд в потолок.

Наргиз подошла к матери, смотрящей в потолок, наклонилась и поцеловала ее морщинистый лоб, одновременно гладя ее волосы правой рукой.

- Милая, любимая мамуля, - сказала она – ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО, НЕ ВОЛНУЙСЯ, Я С ТОБОЙ, СЛЫШИШЬ? – громко спросила она.

Бабушка опять кивнула, но подняла плечи, чуть разводя руками, и несмотря на то, что она молчала, Эмин понял что она этим хотела сказать: кто знает, будь как будет.

II

Эмин не хотел входить в гостиную и здороваться со всеми людьми, гостями, если можно так считать, по одному, целуясь при этом и попутно слушая все замечания по каким-то пустякам вроде «зачем тебе все эти книжки, сынок? Писателем что ли станешь? Хе-хе-хе» и банальные вопросы вроде «как учеба?» «ваш ректор из ТЕХ, да?» и «кем ты станешь после вуза, пилотом?». Под «ТЕХ» понимались родственники и сами вышестоящие лица государства, а вот ответы на другие вопросы об учебе не интересовали не только тех, кто задавал их, но и самого Эмина, ибо они были такими же банальными, как и изъезженный всеми вопрос «как дела?». Один из его двоюродных братьев, которому было за тридцать, каждый раз при виде Эмина начинал рассказывать о том, как они с другом или рабочим, этого уже Эмин точно не помнил, как-то устанавливали новый кондиционер в кабинете у одного из ТЕХ, который руководил его вузом. Сперва Эмин не понимал, глумится ли он над ним или считает установку кондиционера у ТЕХ одним из высших достижений в своей жизни, поэтому и часто рассказывает ему одно и то же, но со временем понял, что это единственное, что их связывает. Разница в их возрасте была десять лет или даже больше, поэтому он не только не имел ничего общего с Эмином, но и всегда считал его маленьким мальчиком, с которым и не стоит тратить время на разговоры о чем-то важном для него, хотя близкие Эмину люди, которые общались с ним на разные темы, знали, что ему есть о чем поболтать почти со всеми.

Года два-три назад этого «маленького мальчика» даже не брали с собой на прогулку и всякие развлечения в городе, ибо «кондиционерный мастер» считал его маленьким и не хотел ходить куда-либо с ним несмотря на то, что ему уже было почти семнадцать.

Эмин даже вспомнил один случай, когда он с другим своим знакомым, который приехал на лето из Польши, жили вдвоем примерно месяц. Они куда угодно ходили вместе, частично потому что его друг был старше него всего лишь на несколько лет, частично потому что ему больше в Баку не с кем было гулять. И как-то раз, возвращаясь домой вечером после очередной прогулки с двумя шаурмами и большой колой, этому другу из Польши позвонил «кондиционерный мастер» и позвал в город в такой поздний час, оправдываясь тем, что у него были дела после работы и он только что освободился, поэтому так поздно позвонил. Единственной его просьбой было оставить Эмина дома, ибо он не любит гулять с детьми. Но ему было обидно не за слова «мастера», который недолюбливал его, не за его частично оскорбительное «дети», которое как будто относилось к десятилетнему мальчику, а не семнадцатилетнему парню, ему стало обидно за то, что этот друг, приехавший из Польши, запросто согласился «оставить дома» Эмина и после того как бросил трубку, сказал:

- Слушай, он сказал, что ждет меня где-то в городе, но попросил прийти одному, так что ты съешь шаурму или что-нибудь еще и посмотри сериал какой-то, а я зайду в душ, а потом уйду. Не жди меня, если что, я буду очень поздно, может даже.. нет, точно останусь у него, так что не жди. Увидимся завтра.

И даже не подождав что на это ответит Эмин, он спеша вышел из комнаты, чтобы поскорее зайти в душ и успеть на место встречи.

Это так удивило Эмина, что он успел лишь кивнуть за спиной выходящего из комнаты брата в знак согласия, одновременно смотря на его спину.

После его ухода, он съел обе шаурмы и досмотрел последний сезон сериала «Во все тяжкие», выпив до утра всю колу.

Несмотря на всю свою неприязнь, он вошел в комнату и традиционно по-азербайдажански поздоровался со всеми своими родственниками и знакомыми этих родственников, которых он лично не знал, целуясь со всеми и сжимая всем руки.

- Это кто, Эмин? Qadan alaram, как же ты повзрослел! – воскликнула одна женщина, сидящая на диване.

Эмин видел ее впервые в жизни, но когда он подошел к ней и нагнулся, чтобы поздороваться, эта весьма полная женщина лет шестидесяти внезапно обняла обоими своими мясистыми руками его шею и силой нагнула его голову, чтобы трижды поцеловать его в щеки. Она поцеловала правую, левую, а потом снова правую щеку, похлопала руками его по шее и затылку, попутно повторяя qadan alaram sənin, qadan alaram, и наконец отпустила его.

Рядом сидела другая женщина, которая, кажется, была ее сестрой, ибо они очень были похожи, только вторая была не такой полной, как обнявшая и расцеловавшая Эмина ее сестра. Эмин уже был готов во второй раз пройти через эту церемонию поцелуев, но оказалось, что вторая женщина и не планирует повторить уже полученный Эмином опыт. Она лишь пожала ему руку своей морщинистой рукой, на безымянном пальце которой было большое бриллиантовое кольцо и формально поцеловала его в щеку.

После всей этой церемонии Эмин сел на сильно шатающийся стул, прислонившись спинкой ко стене, чтобы хоть как-то уменьшить его шатание и окинул взглядом комнату.

Напротив входной двери в комнату стояли два кресла с округлой пышной спинкой, над которыми висела большая вышитая картина бабушки, сделанная на заказ на ее день рождения, который был несколько лет назад, когда бабушка еще не была прикована к постели. Эмин присутствовал на этом дне рождении и помнил с какой гордостью его тетя Наргиз подарила своей матери эту картину. Тогда бабушка сидела во главе стола, окруженная сыновьями и дочерями. Если Эмин ничего не путал, они еще и сделали фото на память вместе с картиной в руках у бабушки.

Теперь эта картина висела над креслами, уже который год впитывая в свои нити пыль. Не только сама картина, но и рамка были в пыли, что показывало, что о картине уже давно как забыли.