I
"Когда Богу на небе скучно, он открывает окно и смотрит на парижские бульвары", - писал об этом городе Генрих Гейне.
________________________________
Ему было далеко за шестьдесят лет, года его мчались неумолимо быстро, и, словно старость призвала, его висок пробила проседь. Его грубые руки, безжалостно истёртые временем, с глубокими трещинками разных цветов, уже с трудом держали тонкую, непослушную кисть, иной раз вырисовывая мелкие детали, на своих, теперь уже безрадостных картинах, которые полностью отражали его душевное состояние. Он часто говорил : "Гораздо больше шансов было пить и утонуть в реке, сам не понимаю как был опоясан на живопись." Ему казалось, что умереть никем - это значит умереть не совершив грехи. По всей видимости такой у него был путь. Ведь от чего художник пишет? Порой, просто не знаешь, какие слова использовать для построения предложения, в котором должна быть донесена вся суть, прочувствована до самой крупицы, когда слова перемешиваются в голове и поток мыслей просто выбивает тебя из калии, они настолько громко рокочут, что просто нет не милейшего шанса уцепиться хотя бы за одну из них, да покрепче, чтобы не возникло путаницы, а ещё хуже, не потерять её. В художественных образах человек может опредмечивать свои чувства, эмоции, мысли, стремления. Писатели же, словно у истоков слова, черпают всё новые, красивые слова, умело выражая свою мысль словом. Когда над миром новым Бог склонял лицо Своё, тогда солнце останавливали словом, словом разрушали города. И орёл не взмахивал крылами, звёзды жались в ужасе к луне, когда точно - розовое пламя, слово пролетало в вышине. Но кто не может словом описать свои чувства, тот создаёт образы, очертания, порой даже достаточно штриха, для того, чтобы понять, что хочет донести до нас автор, а порой, живописной картиной, выполненной определённым колоритном, в определенной цветовой гамме бывает недостаточно, для того чтобы понять, что же происходит внутри у человека.
Со словом проще, говоря на одном языке с человеком можно донести до него, пускай самыми примитивными словами истину, осия́но только слово средь земных тревог,
И в Евангельи от Иоанна Сказано, что Слово это — Бог. А если ты художник, с человеком, не смыслящим в искусстве получится разговор на разных языках, а может и вовсе разговора не выйдет.
Арнальдс шёл по тем же, до дыр истоптанным улицам, которые уже наскучили ему своим однообразием до тошноты. Он возвращался обратно в свою ветхую квартиру, где он по больше части своей, теперь уже заурядной жизни, находился очень немного времени.
Единственным, пожалуй, его любимым местом была крыша над его собственной квартирой, туда было достаточно легко попасть и никто его бы там не потревожил. Единственными друзьями Арнальдса были голуби, которые каждый день сидели на ставнях чердачного помещения и робко ворковали, пока он медленно отщипывал кусочки вчерашнего круассана. Вечером он зажигал старую гирлянду натянутую по старым телефонным проводам и любовался ночным Парижем, выкуривал папиросу, иногда даже засыпал там.
По дороге домой он частенько забегал в булочную "pain baguette", там его хорошо знали. Когда-то давно они с женой покупали в ней багет и круасаны каждый день на завтрак.
Перед тем как подняться на свой этаж он проверял почту, на самом деле, он сам не знал зачем он это делал, ведь уже больше семнадцати лет ему ничего никто не присылал.
-"Привет, дорогая, я дома" - тихо произнёс он переступив порог своей квартиры и вынимая ключи из дверной скважины.
В комнатах было серо и безжизненно.
Он присел на старый табурет возле мольберта и достал из кармана своего старого пальто папиросу, но его отвлёк старый домашний телефон, на котором прослеживался толстый слой пыли.
-" Да?" - неуверенным голосом спросил он, вынимая из зубов не подожженную папиросу.
-" Здравствуй, Отец..."- послышалось на том конце провода, - " как поживаешь ?"
Арнальдс помолчал какое-то время до конца не понимая и не веря в то, что ему позвонил его собственный сын.
-"Здравствуй сын. Я в порядке, не скажу что здоров, но живой. Какими судьбами, почему решил позвонить своему старику ?"
-" Моя дочь, Габриэль, в общем, можно ей приехать ?" - неуверенно спросил его сын.
-" Я не думаю, что это хорошая идея. Я живу в старой развалюхе, квартирой это назвать очень сложно..."
-" Может, все же можно это как-нибудь устроить? Ты все же её даже никогда не видел, разве тебе не хочется увидеть внучку?"
-" Сын мой, где же ты был все эти семнадцать лет?! Пускай приезжает, но начаться с ней я не буду, ты меня знаешь."
-" Спасибо отец, она прилетит в ближайшие дни." - поблагодарив отца он положил трубку.
Арнальдс ещё долго сидел неподвижно и вертел между пальцами папиросу, пытаясь переварить то, что сейчас произошло...
Полет прошёл гладко. Теперь Габриэль заботило лишь то, как найти своего дедушку, как он выглядит, ведь она видела его только когда была совсем маленькой, какой он теперь?
Когда она вышла из зоны контроля перед ней стояла толпа людей, все они ожидали своих родственников, совких любимых, своих детей и даже любовников. Подумать только, ещё несколько столетий назад люди и представить не могли, что когда-нибудь такое будет возможно, и что сотни и тысячи километров разделяющие их, можно преодолеть и встреться со своим близкими через несколько часов.
Толпа постепенно начала растворяться, а дедушки все не было.Но вдруг она увидела низкорослого старичка в мятой белой футболке с пятном, как можно было догадаться, от кофе, поверх которой был надет старый плащ, свободные, зашарпанные джинсы, которые наверное того же возраста, что и сам старик, почти весели на нем, они тотчас спали бы с него, если бы не ремень, который был затянут на предпоследнюю дырку, он верно помогал своему хозяину не потерять штаны во время ходьбы. У него были редкие, взъерошенные белые волосы, не седые, а именно белые, без намёка на серебряный отлив. Его усы были такие же белые, взъерошенные как и волосы, только в несколько раз гуще. Сам он был немного чумазым, небритым и несуразно неуклюжим. В руках у него было нечто похожее на табличку, на который было написано "Габбо".
-"Превосходно,- думала Габриэль,- мало того, что там написано "Габбо", так ещё и с ошибкой, в моем имени одна буква "Б"."
Он пробирался сквозь толпу и нелепо ворчал.
- Дедушка?!
- Вот ты где, Габбо! Как выросла то, с ума сойти, сколько лет прошло?!
Он холодно обнял её, почти не касаясь руками тела и быстро отстранился.
- Я Габи, Габи, не Габо
- Ну, да какая разница Габи, Габо, одно и то же, ну, пойдём.
Лицо Габриэль немного исказилось в непонятой гримасе, " не самый тёплый приём"- подумала она, ведь он не взял ни единой сумки из её рук и не предложил понести её чемодан. Не став делать из этого проблему, она покорно проследовала за ним, как овечка за пастухом.
Они подошли к старой развалюхе, машиной это было назвать сложно, она была словно загнанная в мыле лошаденка, старик со скрипом открыл багажник и, своими щуплыми трясущимися руками, буквально закинул туда чемодан и сумки. Забравшись внутрь, он открыл окошко на полную и сжав сигарету в зубах принялся её прикуривать.
Мотор захрипел и машина судорожно задёргавшись начала двигаться. Тогда,
прислушавшись, он заметил, что со свечами неладно, и ещё раз заставил взреветь свою колымагу.
- Забросало маслом.
Он остановил машину. Открыв капот, проделал некоторые махинации и мотор снова взревел.
- Можно ехать.
Габриэль с блеском в глазах рассматривала пролетающие мимо неё красивые позолоченные жилые дома, пышно украшенные лепниной, чьи балконы, вид с которых открывался прямо на проезжую часть и балконы напротив стоящих домов, были пестро увенчаны различными цветами, очень красиво выглядела красная герань, она словно красным ковром покоилась на коварном железе, цветы её нежно свисали вниз, а лёгкий ветер бережно покачивал нежные лепестки из стороны в сторону. В тёплое воскресное утро там сидят хозяева тех самых балконов и, за небольшим столиком на небольшом стульчике, читают свежую газету, пьют свеже-сваренный кофе, едят круассан на завтра и приветливо машут соседям рукой, со словами "Bonjour".
По узеньким улицам, на тоненьких ножках туда и обратно цокают каблучки молоденьких дам, возможно, они очень заняты поисками новеньких дизайнерских нарядов, которые они наденут вечером, когда Париж проводит солнце и на его улицах засверкают огни, тогда дамы выйдут на прогулку со своими кавалерами по руку и предстанут перед прохожими элитой общества.
Проезжая ещё несколько кварталов Габриэль, будучи в полном восторге посмотрела на своего дедушку, но тот, даже носом не повёл, его взгляд совершенно ничего не выражал, папироса попрежнему томилась у него в зубах и лишь изредка он вынимал её, чтобы стряхнуть перел. Должно быть, он просто привык к этому буйству красок, и вся эта красота виделась ему как само собой разумеющиеся. Но не для Гáбриэль, ей настолько понравился город, что теперь она хотела пройти по каждой дорожке, побывать на каждой улочке и посетить все музеи, скверы и парки этого города, выпить кофе и съесть круассан с вишневым джемом. Ей хотелось потеряться в этом городе, и возможно, никогда не найтись...
Они заехали в старый район, здания там были зашарпанными и старыми, сразу видно не один век стоят, улочки не были идеально выметены, но тем не менее все также, на балконах красовалась красная герань. Но вымощенных золотом зданий уже не было.
Дедушка припарковал машину возле небольшой лавки с выпечкой, из которой слышался запах пряностей, он затушил сигарету и вылез из машины.
Старик вынул из багажника чемодан и понёс в квартиру, Габриэль следовала за ним озираясь по сторонам и осматривая здание изнутри.
- Пришли. - сказал старик.
Как только перед лицом Габриэль отварилась дверь ей в нос сразу же ударил запах дыма, пыли, кофе и красок, ничего себе такой букетик, не правда ли? Сама квартира небольшая, две комнаты кухня и уборная. Интерьер был старым, но весьма приемлемым взору. На штукатуреных стенах весели картины, очень много картин, но все они были какими-то мрачными, тусклыми и серыми. На небольшом столе стояли различные гипсовые фигуры в виде человеческих рук, ног и носов разной форсы, они были покрыты толщей пыли. Большая стопка холстов лежала в углу возле снятых давным давно ярких, живых картин. В гостиной стоял диван, на котором видимо спал старик, на нем лежала сбитая подушка без наволочки, немого засаленная от прикосновений лица, и смятое стеганое одеяло. Близ дивана стоял мольберт, а возле него на высоком столике покоились различные краски, кисточки из натурального ворса, палитры и переполненная пепельница. На кухне было все гораздо хуже: на плите стояла сковорода с пригоревшей яичницей, чайник был весь заляпан жирными пятнами, а на раковину не взглянешь без слёз, гора посуды была подобна Эйфелевой башне, которая вдалеке виднелась из окна. На столе стоял стакан с пролитым кофе, который уже высох, так что со скатертью уже можно было попрощаться. Также на столе лежала старая газета. Ставни были наполовину заслонены, отварив их можно было увидеть крыши других домов и узенькие улицы, похожие на лабиринт.
- Ты, наверное не заметила, но у меня тут небольшой творческий беспорядок.- сложив руки в карманы и покачиваясь на пятках, сказал дедушка.
Габриэль посмотрела на него, но ничего отвечать не стала.
Она продолжала разгуливать по квартире и вглядываться в разные предметы.
- Не знала, что ты рисуешь.- сказала Габриэлла.
- Я не рисую, а пишу картины,- без эмоционально заметил Áрнальдс,- ты есть хочешь?
Посмотрев на пригоревшую яичницу, грязный чайник и переполненную раковину у Габриэль подступил рвотный рефлекс и есть перехотелось, она отрицательно покачала головой.
- Как хочешь.
- Где я могу расположиться?
- Везде где тебе будет угодно.- пошевелив усами, старик удалился.
Габриэлаь отварила дверь и прошла в комнату, везде была пыль, нежная тюль, свисающая с гардины была серого цвета. Постельное белье, которым была застелена кровать и то было в пыли.
Разложив свои вещи в антикварный шкаф, который стоял у кровати, она взяла тряпку, ведро с водой и принялась драить комнату. Габриаль провозилась там весь день и наконец, когда прикроватный коврик был отбит, а на столе отражалось свечение лампады она прилегла на кровать и уснула.
Весь день до вечера дедушка сидел возле мольберта и лениво водил кистью по холсту.
Габриэль встала рано утром, когда заря ещё только занималась, сквозь чистый тюль пробивались тонкие золотые лучи солнца, отсвечивая в светлых прядях волос девушки и теряюсь в них. Тёплый воздух из отваренного окна веел тонкими нотками розмарина и лаванды. Она прошла на кухню, чтобы заварить сливочный кофе с кардамоном и арабикой, но она совсем забыла, что вчера прибралась лишь в комнате и даже ни разу не вспомнила про здешний беспорядок.
Она собрала свои волосы в пучок, из него то и дело выпадали несколько волнистых прядей, которые девушка заправляла за уши. Она надела свою льняную длинную рубаху белого цвета, которая доходила ей до колен, обула converse и тихо на пальцах ног проскользнула к двери, чтобы не разбудить Арнальдса, который в неудобной скрученной позе уснул в своём старом кресле, держа в руках палитру.
Габриэль вышла на улицу и быстрым шагом направилась в кофейню, которая находилась близ дедушкиной квартиры, она заказала два кофе навынос и два круассана, по дороге обратно она захватила свежую газету для Арнальдса и карту Парижа для себя, из небольшого ларька.
Когда она вернулась, старик уже не спал, он сидел возле мольберта и продолжал медленную пытку своего истощённого сознания, он сидел и глядел в одну точку , создавалось впечатление, словно душа в его теле просто отсутствовала, на время отлучилась, а рука по инерции выводила линии. Габриэль прочистила горло, чтобы обратить на себя его внимания, но четно, он все также сидел неподвижно. Тогда она обошла его со спины и встала перед ним, чтобы не испугать его.
-"Дедушка ?!" - робко спросила она.
Его взгляд блеснул и дума его словно растратилась, правда не до конца, его взгляд был все ещё немного потерянным.
-" Я принесла тебе кофе и круассан, надеюсь ты ещё не завтракал" - более уверенно произнесла девушка.
-" Благодарю. Я не завтракаю, но от кофе не откажусь"
" То-то он такой худой" подумала Габриэль, но возражать не стала, она лишь молча поставила кофе на стол возле мольберта и поспешила удалиться.
Теперь ей предстояла уборка в кухне. А ведь она приехала сюда совсем не за этим...
Габриэль мечтала поступить в художественную академию в Париже, но до собеседования ещё достаточно времени и поэтому она могла помогать Арнальдсу по дому.
С кухней она провозилась до самого вечера, дедушка за все время вставал несколько раз лишь для того, чтобы сменить масло в стакане для масляных красок и сходить в туалет, Габриэль иногда приносила ему еду и кофе, но еда оставалось почти не тронутой. Её серьёзно начала волновать мысль о том, не болен ли Арнальдс, возможно у него как-то психическое расстройство или что-то подобное, иначе как было объяснить его странное поведение. Он без конца пишет картины, в цветовой гамме похожие одна на другую, в углу гостиной стоят по меньшей мере десять похожих картин, её интересовал вопрос, для чего он это делает ? Возможно это какая-то творческая задумка?
На стенах в квартире весéло несколько портретов, на которых было изображение одной только женщины, она была везде, её глаза глядели тут и там, но не создавалось отягощающего впечатления, это никак не напрягало и не пугало, даже наоборот, создавало некий уют, на картинах была изображена Розмари - покойная жена Арнальдса, он не чаял в ней души, она всегда была его вдохновением, занимала все его мысли, являлась его светом, его дыханием, она была его жизнью. В доме ничего, кроме этих картин не напоминало о ней.
Приготовив ужин, Габриэль пригласила старика за стол.
-" Спасибо, я не голоден" - произнёс он сидя спиной к внучке.
-" Ну, довольно. Хватит себя жалеть! Я что, зря старалась?! Иди, вымой руки и садись за стол." - уверено сказала Габриэль и вышла из гостиной.
Арнальдса слегка ошеломил её диктаторский тон, но он все же с неохотой поднялся со своего табурета и поплёлся на кухню.
-" Запах превосходный." - Арнальдс потёр рука об руку.
-" Спасибо."- робко ответила девушка и положила ему на тарелку кусочек лазаньи.
Ужинали они в полной тишине, и никто, похоже, не спешил нарушить томного молчания.
-" Ты болен?" - поинтересовалась внучка, немного смутись своего столько бесцеремонного вопроса.
-" Что? Нет, почему ты так решила?"
- " Просто, ты не выходишь из квартиры, сидишь целыми днями у мольберта, причём сам ты где-то витаешь, явно не здесь. Твой взгляд отрешённый, даже сейчас ты смотри словно сквозь меня."
-" И тем не менее, это ведь не симптомы болезни." - Арнальдс пожал плечами. -" Знаешь, что такое депрессия? Например когда бизнесмен уходит на пенсию, он может впасть в депрессию. Все жизнь он продавал ювелирные украшения и каждая проданная вещица доставляла ему радость, а когда он уходит в отставку у него больше ничего нет, он не знает ничего, кроме продаж, он больше не получает удовольствие, которые испытывал от проданных украшений."
Габриэль хлопала ресницами и смотрела на него с непониманием и тогда он продолжил.
-"Потеряв близкого человека ты, как и тот ювелир, перестанешь получать привычное удовольствие от времяпровождения с ушедшим человеком, да, весьма много упирается в наше удовольствие, задумайся над этим. Если ты не находишь ответа на вопросы внутри себя ты впадаешь в депрессию.Если от тебя ушёл любимый человек у тебя, наверняка, будет депрессия, ты не сможешь представить жизни без него, потому что ты привыкла получать удовольствие от жизни только с этим человеком."
-" Выход из ситуации давольно простой, научись получать удовольствие с другим человеком.И не нужно пытаться вернуть все, как было со старым, все равно уже ничего не изменить, продолжай любить, продолжай хранить верность, но не теряй себя, начни отношения с другим, сделай так, чтобы ты получил удовольствие ещё больше, чем в прошлый раз. Нужно уметь выйти из депрессии."
-"Чушь несусветная, я так много раз пытался выйти из депрессии, забыться, жить дальше, но у меня никого и ничего нет. Габбо, у меня больше нет цели в жизни, понимаешь? Моим мечтам было не суждено сбыться, моей Розмари больше нет со мной уже на протяжении семнадцати лет, а значит и меня уже не существует.
Нельзя продолжать жить дальше, если жизни уже нет." - старик достал папиросу.
-" А ты не пробовал радоваться мелочам для начала? У тебя умерла жена, но у тебя есть сын, есть внучка, и знаешь, немного эгоистично с твоей стороны страдать столько времени, не ты один потерял её, это большая утрата для всех нас, н ты все же умудрился сделать жертвой именно себя! На протяжении нескольких лет ты борешься с депрессией и не получаешь результата? Нельзя ставить рамки во времени. Люди годами пытаются жить дальше. И когда ты что-то делаешь, но результата не получаешь, вот тогда наступает депрессия. Ты возвращался к ней снова и снова, ты гребёшь вёслами, а лодка не движется, ты знаешь, как нужно махать вёслами, а она все равно не плывет. Ты смотришь на проблемы в масштабе, но нужно начинать с малого, посмотри на сами вёсла, они очень тонкие, чтобы лодка поплыла, тогда возьми более толстые вёсла. И вот тогда утихнет боль утраты."
Арнальдс всерьёз задумался над её словами. В глубине души он понимал, что его внучка права, но никак не хотел себе в этом признаваться.
-" Очень трогательная эпитáфия*, можешь, пожалуйста, высечь мне её на надгробном камне?" - Арнальдс встал и развернувшись на пятках принялся уходить.
-" Ты невыносим!" - фыркнула Габриэль.
Дедушка лишь посмеялся в ответ. Он включил на стареньком проигрывателе меланхоличную музыку и принялся за своё привычное дело, а Габриэль все также сидела в кухне в недоумении.
Эпитáфия* — изречение (часто стихотворное), сочиняемое на случай чьей-либо смерти и используемое в качестве надгробной надписи.