Ecstasy

Ночь. Умиротворяющая тишина обволакивает мое истерзанное сознание. Кажется, что только при свете луны мысли собираются в кучу и, сформировавшись в один огромный снежный ком, выбиваются наружу. Каждый вечер я прихожу на пустырь и, отдаваясь состоянию беспокойства и тревоги, расслабляюсь только к наступлению темноты. Лишь фонарь, который одиноко стоит посреди пустоши, тихо потрескивает в такт пошатывающимся от ветра ветвям увядших деревьев.

Полюбив ночь, я понимаю, насколько важен день. Все, что происходит с нами в течение одних суток, приобретает особую значимость к моменту сна. Люди вокруг, пусть и совершенно разные, схожи в одном: именно ночью в постели, на рабочей смене или, Господи, даже на пустыре остаются наедине с собой. Собой настоящим — не отшлифованным до тошнотворного идеала образом, а тем, кто проедает разум и сознание мыслями: «Что со мной будет завтра?», «Почему я пашу как лошадь за копейки на нелюбимой работе?», «Когда я стал таким скучным и безжизненным?». Сложно поверить, но этот полный тревог человек и есть ты.

«От самого себя не убежишь», — думаю я, все еще вспоминая события минувшей недели.

Я аккуратно встаю и под хруст разламывающейся хворостины направляюсь к трейлеру. Видимо, разломавшиеся здесь все-таки не только ветки.

Меня зовут Эйми Портер, и в прошедшую субботу я продала молли парню. Парню, который уже три дня находится в наркотической коме по моей вине. Достоверной информации нет до сих пор, но я уверена, что это так, — слухи в Ньюделл расходятся быстро.

Потираю виски и все еще пытаюсь понять, как такое могло произойти. Товар проверенный, примесей в нем быть просто не могло. На той вечеринке, я точно помню, семь старшеклассников подходили ко мне за тем же молли и, как ни странно, оказались живы. Они все еще ходят в школу, смеются и по выходным принимают очередную дозу, но с ними все в порядке! Тогда почему Мэйсон Росс сейчас прикован к больничной койке и буквально со всех сторон обмотан трубками?

В голове уже в тысячный раз прокручивается картина: Мэйсон, окруженный датчиками, неподвижно лежит на кровати; его кожа настолько бледная, что, кажется, парень сровнялся со стенами и кроватью грязно-белого оттенка.
«Это ты виновата, Эйми», — он с трудом открывает глаза, и его пробирающий взгляд касается самых чувствительных уголков души.

«Это все ты», — он глотает воздух и почти задыхается.

***

Утро начинается с неугомонного звона будильника. Я поспешно встаю и, пробираясь сквозь коробки с вещами, иду в ванную комнату. На самом деле, назвать это «ванной комнатой» достаточно сложно — каморка метр на метр с раковиной и заляпанным зеркалом. «Это трейлер, а не пентхаус, дура», — мой внутренний голос очень иронически сопровождает размышления о теперешнем доме.

Быстро умываюсь, чищу зубы и привожу в порядок волосы. Немного радуюсь тому, что сегодня физкультура, — я наконец смогу принять душ. Засовывать длинную копну в раковину и кое-как стараться её промыть стало существенной проблемой.

Велосипед. Получасовая дорога до школы. Шкафчик с учебниками.

Что-то не то.

Как только до меня доносится запах мускуса и пота, здоровенная ладонь с силой захлопывает дверь шкафчика.

— Привет, малышка Эйми. Или как я могу к тебе обращаться? — незнакомый мне брюнет задумчиво потирает подбородок.

Уверяю себя, что мне совсем нестрашно взглянуть в глаза человеку, приставшему ко мне прямо в школьном коридоре. Мне не впервой лицом к лицу встречаться с ребятами такого формата. Его небрежные пряди, спадающие на лицо, и татуировки по всему телу кричат: «Посмотрите, я ходячее клише!». Таких в школе едва ли не сотня, и многие из них были недовольны мной и моей «работой». Встречаюсь с его жестоким взглядом и отвечаю вопросительно:

— Что тебе нужно?

Рослый парень, будто не замечая обостренного внимания школьников к развернувшейся перепалке, склоняет голову к моей шее. Обнюхивает как сторожевой пес и захватывает пальцем прядь волос у лица. Тёплое дыхание пробирается по каждой клеточке кожи и останавливается прямо у уха.

— Я знаю, как мне тебя называть, — почти неслышимо произносит он, — Убийца.

В ту же секунду незнакомец отстраняется. Он оглядывает равнодушное лицо и, я уверена, наблюдает за реакцией. Пусть мое сердце и валяется уже где-то в желудке, а пальцы рук впиваются в ладонь, я не должна показать смятение и страх. У меня просто нет другого выхода, как...

— Ты что, нетрезвый? Видимо, директор не так уж и следит за учениками, раз ты явился в школу в таком виде, — хмыкаю при виде недоумевающей физиономии напротив, — Я спрошу еще раз, если твой мозг обрабатывает информацию только со второго раза: что тебе нужно?

Брюнет вновь приближается ко мне, и шипит прямо в лицо:

— Я хочу, чтобы ты страдала, Эйми, — выплевывает он, — Так же, как сейчас страдает Мэйсон Росс.

Дерьмо.

Я отшатываюсь от разъяренного парня, будто меня только что ударили огромной лопатой по затылку. Тысячи вопросов крутятся в голове, сменяя друг друга, и главный из них — кто, мать твою, этот человек? Конечно, до меня часто доносились сплетни учеников школы Сент-Мэри о том, что я причастна к случившемуся с Мэйсоном, но никто не предъявлял мне «обвинений» напрямую. Даже директор, по-настоящему суровый мужик, не вызвал меня на ковер.

Родители Росса всеми силами старались замять это дело, чтобы, не дай Бог, люди из высшего света не узнали о причине коматозного состояния их сына. Мэйсон — один из лучших учеников школы, любимчик преподавателей и учащихся, капитан спортивной команды по лакроссу и просто весельчак. Подозревать его в употреблении наркотиков не то, что глупо, — практически невозможно. Подобные слушки об употреблении могут поставить крест на поступлении в престижный колледж. Потому все эти дни я была убеждена: разговоры так и останутся ими, а не превратятся в улику по расследованию дела.

— Кто такой Мэйсон Роудс? —опомнившись, что этот странный парень все еще стоит напротив, я включаю дурочку, — Ты обратился не по адресу — я не его подружка. Черт, и прекрати таращиться на меня как поехавший. Твоя мамочка не научила тебя соблюдать личные границы другого человека?

— Закрой свой грязный рот, Эйми. Обещаю, это не последний раз, когда я нарушаю твои личные границы.

Он разворачивается на пятках, и тяжёлые шаги наполняют звуками коридор. Слышу перешептывания позади себя, но не подаю вида и, быстро собрав необходимые учебники в охапку, ухожу следом. Мне еще предстоит узнать о том, кто этот ненормальный брюнет, и откуда он знает о моей связи с капитаном школьной команды.

К удивлению, оставшийся учебный день проходит спокойно. «Никого не убивают на заднем дворе школы, не насилуют в туалете и даже не обвиняют в причастности к истории с Мэйсоном, то есть все в рамках нормы», — больное сознание шутит над скверным событием, которое произошло несколько часов назад.

Возможно, прозвучит глупо, но смех — это единственная вещь, которая позволяет мне оставаться в строю в последнее время. Отдавать разум стыду и совести сейчас просто непозволительно. Да, это цинично, но, черт возьми, я живу в трейлере и стараюсь выжить. К сожалению, в западном районе других способов подработки, кроме наркоторговли и проституции, не предвидится как минимум с десяток лет. Считавшийся когда-то приличным местом, уголок города превратился в пристанище бывших преступников и маргиналов после постройки новых элитарных домов. В тот момент, когда мой дорогой папаша вновь приложился к бутылке спиртного и забыл о существовании собственной дочери, западная часть Ньюделла стала и моим прибежищем тоже.

«Ньюделл — это новый взгляд на светлое будущее», — озвучиваю я, хмыкнув.

Вероятно, в имиджевую рекламу города вложили гораздо большие суммы, чем в сохранение и облагораживание уже существующих мест.

Я начинаю злиться из-за неблагополучного прошлого и не слишком радужного будущего. Как сказал школьный психолог, который наверняка в психологии знает столько же, сколько я — в лакроссе, мне нужно контролировать приступы агрессии.

«Представь, что твоя злость — это крупный красный шар. Делай вдох и выдох, представляй, как он превращается в нечто оранжевое, затем — в желтое, а потом и вовсе — в зеленое. Шар становится маленьким-маленьким, как и твоя агрессия. Ну, и не забывай регулярно спать», — да уж, миссис Хопкинс явно смыслит в осторожных намеках. Тогда мои синяки под глазами не замечали разве что слепые.

Откладываю иронию и, стараясь хоть каплю верить в действенность этой магической практики, начинаю медленно дышать. Концентрируюсь то на облезлых кожаных ботинках, то на ребятах, оживленно беседующих возле скамейки... Ничего. Удушливая злость продолжает распространяться по всему телу, и ни одна клеточка организма не сопротивляется ей. Да не то, что клеточка, — ни один долбанный атом не желает поддаваться психологическим манипуляциям. Хочется кричать от несправедливости и рвать волосы на голове: почему кто-то живет в комфортном доме со всеми удобствами за счет толстого кошелька отца, а кто-то вынужден спать в тесной койке внутри трейлера и выживать на кровно заработанные с продажи наркотиков? Уже даже не трогает, что в этом громадном мире я живу как одинокий, загнанный в капкан зверь. Слышала, что многие философы твердят о пользе одиночества: с помощью него я, кажется, должна была наметить собственный жизненный путь... Но как можно выбрать свою дорогу, когда ты — мелкий торговец наркотических удовольствий?

Нервно пинаю лежащий рядом камень и понимаю, что мой гнев сейчас ни к чему. Видимо, как и все прочие человеческие чувства. Ни ярость, ни страх, ни стыдливость не помогут мне выбраться из выгребной ямы, имя которой — Мэйсон Росс.