глава 10
28 декабря стало днём, когда школьные парты перестали быть учебными. На них стояли коробки с ёлочными игрушками, с них свисали сверкающие гирлянды. Нам предстояло нарядить школу и школьную елку, чтобы она заслуженно встретила наступающий год. Вместе с нами.
— Какого цвета эта игрушка? — Бен трёт большим пальцем игрушку, смеявшаяся золотистыми яркими бликами.
— Белая. Как снежный ком.
— Как мое глазное яблоко?
Бен ухмыляется. Укалывает палец о еловую иголочку и смеётся. Мне тоже захотелось смеяться. Что я и сделала.
— Что смешного? Ель рассказывает вам лесные шуточки? — миссис Уиллоу — наша уважаемая директриса морщится и поднимает пустую коробку. — Объясните елочке, что мы тут немного заняты.
Бен угрожает пальцем елке, будто она балованная. Просит игрушку не смешить нас. Говорит, передай елке, чтобы она перезвонила попозже. Это не могло меня не рассмешить. Эта шутка вмиг обрела популярность в актовом зале — многим девушкам она пришлась по душе.
— Что ты делаешь? — в порыве смеха ругаю Бена, замечая своё счастливую физиономию в стёклах его очков.
— А что?
— Миссис Уиллоу нас выдворит же!
Вжимаюсь носом в свою кофту, чтобы моего уродливого смеха не было слышно.
— Миссис Уиллоу никого не собирается сегодня выдворять! — возникает она, оказываясь каким-то образом позади меня. — Лишних рук у нас нет. А школу кому-то же нужно нарядить, да?
На ней были темно-синие деловитые брюки, белоснежная блузка, где бейка была кружевная. На ногах балетки.
— Конечно, — укротив гомерический хохот, изрекла я. Выдохнула.
Миссис Уиллоу несколько раз кивнула и ушла восвояси. Как военнослужащий скрылась за кулисами, гордо скрестив руки на груди и прихлопывая пальцами по своим локтям в такт зимней мелодии.
— Как красиво! — восхитилась Руби, затягивая потуже волосы в хвост.
Мое настроение из гомерического стало музыкой Баха — вроде бы и не плохим, но уж точно не хорошим. Мне хотелось просто исчезнуть, чтобы не заговорить сейчас с ней, стоя на большой сцене.
— Привет, Руби, — простодушно сказал Бен, попытавшись жонглировать тремя ёлочными игрушками. Не вышло.
Опустила глаза в пол, сглотнув слюну, сидевшую в горле с тем самых пор, как Бен до ужаса меня рассмешил. С Беном жизнь бескомпромиссно стала лучше.
— Что-то не так? — Ханна стала щёлкать пальцами, пытаясь поймать мой взгляд.
— А с тобой? — мои глаза столкнулись с голубыми глазами Руби. — А с тобой?
Руби глянула на Бена, на елку, на людей в зале, после всего — на меня. Моргнула и рассмеялась. Рассмеялась мне в лицо.
— Ты что, забыла позавтракать, Ви?
Руби полезла обниматься, но я отвергла.
— Да что с тобой такое, Вивиан?
Её глаза наполнились влагой. Губы задрожали, но всего на секунду.
— Я считала тебя сестрой, — мне было больно, очень больно. Но на моем лице висела полуулыбка... улыбка висельника.
— Так и есть!
Руби вторично полезно обниматься, но и в этот раз я не допустила этого. Тогда по её щеке проскользнула слеза. Мне стало жалко эту голубоглазую брюнетку, но я не хотела подавать признаки доброты.
— Нет, Руби, нет! Это не так!
Полезла в кармашек рюкзака Бена и вытащила оттуда телефон Ллойда, выпавший при драке. Вместе с ним к ладони прилипла обертка жвачки.
Быстро зашла в сообщения, нажала на потрескавшийся экран заставила Руби встретиться лицом к лицу с правдой.
— Это... откуда у тебя... Это телефон Бена что-ли? — Руби потянулась к телефону. Я отстранилась на шаг.
— Это твоя переписка с Малкольмом.
— Это не я! — слезы быстро растаяли в глазах подруги, и теперь в них можно было увидеть только ошеломлённость.
— Хватит лжи! — рявкнула я.
Руби проглотила комок, возвела перед моим лицом палец и вконец заговорила:
— Ты знаешь, что я люблю тебя. Мне только хотелось, чтобы этот слепыш не разрушил нашу дружбу! — Руби нервно указала пальцем на Бена. — Я не шлюха, ты знаешь это! На такой шаг заставила меня пойти ты! Я только хотела, чтобы новенький отвалил. Отвалил и все!
Органы грудной части нагрелись. Там душа, а значит это она волнуется. Мне действительно не нужно было так резко переключать своё внимание на любовь.
Что-то запиликало. Это точно не мой телефон. И не телефон Малкольма, что был у меня в руке. Остаётся телефон Руби.
— Это твой? — тихо спрашиваю я, вот-вот готовая простить лучшую подругу.
Она кивает, шумно вымахает и достаёт из заднего кармана джинс телефон в желто-синем чехле. Этот чехол — мой подарок на день влюблённых ей.
— Мама пишет, — боязно шепчет Руб, медленно засовывая его обратно.
— Можно посмотреть? — черт потянул меня за язык, и это выскочило у меня изо рта как стрела из натянутого лука.
Руби долго не решается протянуть мне телефон, но в итоге дрожащими руками вручает его мне, закрывая руками нос.
Пока я открывала входящие сообщения, Руби ревела. Всхлипы с новой силой вырывались их груди. Бормотала что-то.
«Я обещаю, что все будет. Только ты мне тоже обещай, что все повторится. Как тем летом, когда Виви приболела, а мы с тобой кое-чем занялись. Как ты могла так поступить с подругой? Хулиганка, а!»
Мне хотелось смеяться. Слишком много эмоций собралось во моем теле. Я чуть было не простила эту подлую суку!
— Малкольм прав, — надавила на кнопку блокировки, — Ты не могла так со мной поступить. Но поступила, — и убежала за кулисы, вслед за миссис Уиллоу.
— Виви! — кричит Руби, а находившиеся в актовом зале люди перестали шуметь.
Ворвалась в кладовку и стала колотить стены. Стена даже не издала звука. Я не сдалась; стала с размаху бить коробки из-под ёлочных игрушек ногой, бросать на пол швабры и веники, пыталась сбить совком лампочку над головой, чтобы она не показывала мне всего бардака, что я здесь навела из-за лгуньи подруги.
Тем же вечером подарок на рождество стал очагом возгорания моей ненависти.
Бен остался в актовом зале с Ханной. Я знала, что с ним все будет хорошо — он не один. Поэтому домой я пошла одна.
Сажусь на корточки, погладив по голове соседскую дворняжку. Она заскулила, и мне стало жалко пса. Думаю, от папиного ужина он не откажется.
— Я сейчас вернусь, — пообещала я собаке, словно он понимает меня, и отперев дверь, переступила за порог дома. Тепло стало ласкать меня по лицу, а холодные пальцы рук зажили новой жизнью — наполнялись кровью.
На кухне что-то происходило. Лязгание кастрюль и тарелок. Шуршание пакетов и смех. Теодора не слышно. Его впервые не слышно в доме, где тишина — враг. Видимо, снова играет с ребятами на улице. В глубинке доме из голосов можно было услышать хихиканье деда и голос папы. Стеснявшийся голос папы.
— Вивиан! Доченька моя, прибыл из Бронкса твой подарок! — верещит мама, как только я оказалось на кухне.
Приехала мама. Это и есть подарок для меня? Приехал мамы в гости из Бронкса?
Если честно, видеть маму в этой кухне как сюжет крутого сна — вроде бы не столь непривычно, но очень странно.
— Привет, ма, — положив подбородок на мамино плечо, обняла ее в ответ. Мама даже пахла по-новому: помадой, новым парфюмом и салоном автомобиля.
По моему лицу было не сказать, что я рада видеть маму, но мне правда было светло на душе, что она здесь. Хоть и обида не затянулась в сердце до сих пор.
— Я очень рада, что рождество проведу с тобой, — мама отступила на шаг и протянула мне розовую коробку. — А это тебе маленький подарочек, дорогая.
— Что там? — в улыбке спросила я.
— Открой и узнаешь, — мамины зубы сверкали как звёздочки. Представляете, даже ее зубы стали другие со дня, как она оставила нас на плечах папы.
Открываю крышку и подкладываю под саму коробку. На дне коробки, в декоративном сене, лежали духи, которыми я никогда не пользовалась. Не особо люблю парфюм. Даже косметикой не злоупотребляю. Не по мне это все. И, конечно же, открытка, на которой будет написано, как я дорога ей.
— Спасибо, мам, — уловив добрый взгляд дедушки, я кладу коробку на стол и обнимаю маму ещё раз. Но крепче и с чувствами. Думаю, сегодня можно на время отодвинуть обиды. Мама Натали заслуживает быть мамой Вивиан на этом празднике зимы.
— Нравится? Я думаю, она тебе очень подходят, — радуется мама.
— Нравится, спасибо.
Мама глядит на меня секунды три в полном восторге, а потом садится за стол, начав вспоминать, какое хорошее время было, поехав они однажды с папой летом 1975 года на море, где и поняли, что созданы друг для друга. Но, судя по всему, они были обмануты судьбой, и созданы ори друг для друга не были. Папа был создан для становления в будущем хорошим отцом, а мама для отдыха на Мальдивах и роскоши.
— Как дела в школе? Как дела с твоим молодым человеком? Расскажи.
Поднимаю голову, засовывая вилку с мясом в рот. Прожёвывая, говорю:
— Все хорошо. Школы не будет ещё ближайшие две недели.
Мама поднимает брови и кивает.
— А парень? Ты не ответила на второй вопросик, — смеётся, поджав руки под грудь. Мама за эти года заметно набрала вес.
— Все отлично.
— Я рада, что все так. Я надеюсь, ты ему нравишься искренне? И он тебе тоже.
— А бывает по-другому? — шутливо произношу я, и тогда мама переводит мимолётный взгляд на папу, всем видом говоря, что ещё как бывает, доченька.
— Натали, я ценю, что ты не стала разыгрывать сцен, и приняла все как оно должно быть. Ведь это жизнь Виви, — с гордостью в голосе говорит папа. Трогает пальцами свою щетины и улыбается мне.
Мама сразу меняется в лице.
— А почему я должна разыграть сцену? — девчачью улыбочка все никак не хотела сходить с лица мамы. Это улыбка как-будто прилипла к её напудренному лицу.
Папа тоже меняется в лице. Глядит на меня с упреком, и тогда меня осеняет, в чем тут дело: папа думает, что о недуге Бена маму известно. Но маме я ничего так и не сообщила об этом.
— Мама, я хотела тебе сказать кое-что, но посчитала, что это можно сказать когда угодно, — отодвинула тарелку подальше от себя. — Потому что не сильно важно.
— Можно мне узнать? — мама суёт руку в кармашек пальто и достаёт носовой платочек. Она что, будет плакать?
— Ты читала роман «Джейн Эйр»?
— Не припоминаю, — вытирает нос платочком, глядя мне в глаза.
— Мистер Рочестер и сирота Джейн.
Маму пробирает на смех. Сжимает платок в кулаке, окатив полным веселья взглядом дедушку, которому было не до смеха. Ведь именно дед познакомил меня с этим замечательным романом.
— Почему ты говоришь об этом? Там был слепой мужчина, я вспомнила. Но как это касается тебя, дорогая? Ты не сирота слава тебе Господи, и твой парень тоже не слепой. Зачем ты говоришь об этом?
Пять секунд мама весёлая, а все дальнейшие секунды она выглядела разбитой. И изнутри и внешне. С неё сползло лицо, поняв она, к чему я клоню эту «лодку», некогда плывущую очень даже плавно и безо всяких проблем.
— Мама, мой парень слепой, — в глазах папы и дедушки читалась вера в меня и Бена. Их взгляды были как ветхие ветки, за которые можно ухватиться, чтобы не упасть в болото, кишащее горечью.
— Бедная девочка, — мама с любовью взяла мою руку, но меня мамина слова смутили, и руку я отстранила от неё.
— Что значит бедная девочка?
— Ты влюбилась в парнишку, который потащит тебя на дно. Если он слепой — это ещё не значит, что он хороший.
— Какая разница? — вспыхнула во мне ярость, что давно не показывалась. — Я люблю его не за недуг, а за то, какой он.
— Ты не знаешь какой он.
— Что? — вспыхнула ярость вторично.
Ну уж нет, это уже слишком! Глупости с глупой начинкой, намазаны глупостями.
— Вивиан, он слепой! — мамин характер тоже дал о себе знать. Ведь характером я точно в маму. — А слепой человек — это все равно, что камень или столб!
Я замолчала, закусив губу. Я не готова была к такому напору гадостей. Меня пробила горящая стрела разочарования, и мне было по-настоящему больно, что все вокруг настроены против Бена.
— Для тебя и твоя семья были ничего более, чем камень или столб, — прошвырнувшись взглядом по скатерти, я встала из-за стола и вышла на улицу, захватив с собой хлеб и мясо для собаки, что не доела. И не смогла бы уже доесть из-за комочка горечи в горле.
Закрыла за собой дверь и села на корточки, просыпая слезы на снег.
— Я обещала вернуться, а ты обещал меня ждать, — колеблющимся голоском прошептала я черной собаке, поставив на бордюр тарелку с мясом в томатном соусе. А хлеб скормила псу с руки.